И правда, накипело. Стул под ним жалобно заскрипел. Не было сил сидеть ровно, спокойно. Внутри все кипело, требовало выхода. Варенников встал, и стал прохаживаться по кухне. Не бегал, но больно уж это напоминало метания дикого зверя в клетке.
— … Зато благородные, честные…Помогаем всему миру, зерно возим бесплатно, лекарства раздаем… Широкая русская душа, Достоевский, Толстой… И кому это нужно, если скоро людей не останется? К черту эту договороспособность, и к черту благородство… Мир — это дикие джунгли, и я вспашу их или… сожгу к чертовой матери.
Этот вечером не стал для него переломом. Обо всем этом генерал так или иначе уже думал. Но сегодня он понял с особой ясностью, что играть по правилам больше не будет, не будет больше никакого доброго дяди. Хватит с него осторожности, сомнений и расшаркиваний. Если он хочет изменить будущее, то должен действовать с гарантией, жестко. Нужно в самом корне пресекать все, что в будущем может вырасти в настающую и опасную проблему.
— … Значит, как на войне, — Варенников вскинул голову, ясно почувствовав, что что-то в его груди отозвалось на эти мысли. Похоже, старая жизнь никак не хотела его отпускать. Долгие годы диверсионной работы, по-прежнему, давали о себе знать. — Как раньше, — губы сами собой раздвинулись в хищной ухмылке. — Один… и против всех.
Утро Варенников встретил, так и не сомкнув глаз. Мрачный, с черными мешками под глазами и тяжелым взглядом. Решение принято — он больше ни на что не будет оглядываться.
— Валя, опять не ложился? — зевающая супруга зашла на кухню, и удивленно вскинула голову, увидев его у окна. — Совсем себя не бережешь, — проходя к плите, она неуловимо коснулась его руки. — Не молодой ведь. Загонишь себя.
Он не отвечал. Смотрел на нее, и думал, что теперь ей будет еще тяжелее. Сможет ли она принять его решения, его поступки, его жестокость и жесткость? Ведь, теперь она будет жить в настоящей клетке, под постоянным прицелом врагов, противников. Ей придется приспосабливаться жить по-новому, по другому.
— Лена, — она улыбнулась в ответ, даже не догадываясь, что он собирался сказать. — После выборов все окончательно изменится. Прежней жизни больше не будет. Не будет этой квартиры, дачи, о которой ты мечтала. Даже прогулки в нашем парке можно будет забыть. Мы не сможем больше жить прежней жизнью.
Она тихо вздохнула, уже понимая, к чему он клонит.
— Валя, мы Большую войну пережили. Забыл что ли, что было? Переживем и это, — женщина подошла ближе, крепко обняла его. — Главное, вдвоем.
Посмотрела на него снизу вверх.
— Ты не бойся за меня, я сильная я справлюсь.
— Да, справишься, — он кивнул. Почувствовал, что сможет, что справится.
Они долго стояли так, не спеша разжать объятья, чтобы не нарушить возникшее у них особое чувство единения. Сейчас он и она ощущали себя частью единого целого, сокровенного, что сложно было описать словами.
— Делай, что должен, Валя, — едва слышно прошептала она, касаясь губами его шеи. — Я всегда поддержу тебя. Слышишь, всегда.
— Я знаю…
Выборы прошли, и это были выборы одного человека, одного кандидата. После самоотводов в бюллетенях остались лишь две фамилии — генерала Варенникова и одного малоизвестного депутата из Верховного Совета из Кемеровской области, по сути, технического кандидата. За Варенникова проголосовало более девяносто семи процентов избирателей, принявших участие в выборах. За второго кандидата — чуть более пятой части процента, в основном жители его же родного города.
Европа «вздрогнула», и тут же разразилась многочисленными обвинениями в фальсификации, давлении на избирателей и других участников выборов. Выборы тут же заклеймили недемократичными, несвободными. Генерал Варенников в ответ пригрозил для начала перекрыть вентиль газовой трубы, а потом «закрыть» Балтийское море для судоходства, и все крики тут же прекратились.