— … Да, именно так, — кивнул генерал, поднимаясь на борт самолета. — Пусть для начала решит, кто он, и что ему нужно, а потом посмотрим…
Откинулся на кресло, и закрыл глаза.
— Посмотрим… потом, позже…
Мгновение, и генерал уже спал глубоким сном. Слишком непростым, слишком насыщенным оказался день.
Санкт-Петербург
Набережная Мойки, 31
Окна в кабинете закрыты, батареи огненные, не дотронуться рукой. Душно, воздух тяжелый, спертый, пропитанный запахом лекарств.
У зашторенных окон стояло кресло, в котором полулежал человек с влажным полотенцем на лбу. Рядом, не садясь в соседнее кресло, стоял еще один человек.
— … Значит, решил возвращаться, — голос у человека в кресле был слабым, намеренно дрожащим, словно он хотел вызвать к себе жалость. — После этих проклятых выборов все меня бросили. Сторонятся, как будто я изгой, отверженной. Боятся этого чертового солдафона. Думают, что он теперь меня уйдет…
С трудом выдавил из себя натуженный кашель. Застонал будто от боли.
— Кругом одни лицемеры, — продолжал он, кутаясь в теплый плед. — Только вчера телефон не замолкал, а сегодня уже молчок. Звонишь, а они не берут трубку. Оставляешь в приемной сообщение, а никто не перезванивает. Лицемеры и трусы.
Второй человек, по-прежнему, молчал, и в этом молчании остро чувствовалось виноватость, сожаление.
— Я столько для тебя сделал, а ты, значит, так со мной поступаешь… Забыл, как таксовал? Как деньги считал до зарплаты? Как дочерям одежду не на что купить было? Я тебе дал работу, должность, а ты так…
Прозвучало тяжело, нехорошо, почти. Обвинение в предательстве не прозвучало, но ощущение было именно таким.
— Вспомни, вспомни, — не унимался человек в кресле, принимая еще более страдальческий вид. — Я все для тебя и твоей семьи делал, а ты вот как со мной поступил… Все меня бросили, предали. Все.
— Я не предатель, — еле слышно произнес второй, с силой цепляясь за подоконник.
Он подался впереди и уже громко с болью в голосе повторил:
— Я-не-предатель.
Какое-то время после этого они молчали, смотрели в разные стороны, стараясь не встречаться взглядами. Наконец, человек в кресле не выдержал и вновь заговорил, только в этот раз в его голосе сквозили совершенно другие нотки:
— Ну, зачем тебе возвращаться? Для чего? Опять хочешь лямку тянуть от зарплаты до зарплаты? Это же каторга!
Он говорил быстро, с жаром, не давая даже опомниться. Старался ошеломить его, надавить, чтобы решение поменялось.
— Подумай сам, что тебе возвращение в КГБ даст? Ну? Подумай о супруге, о дочерях. Как они это все воспримут? Думаешь, они захотят все возвратить? Чего молчишь? Кому там нужен еще один полковник? Там таких, как ты, пруд пруди. Ты же годами будешь ждать новой должности, повышенного оклада? А если тебя отправят в какое-нибудь захолустье за тысячу километров от Москвы и Санкт-Петербурга? Что тогда?
— Я буду служить, — твердо ответил второй человек. — Буду служить так, как и должен был служить все эти годы. Когда я уходил, то думал, что всё, рушится страна, рушится комитет, и я смалодушничал.
Его голова опустилась, плечи вздрогнули.
— Ты совсем того…? — человек в кресле аж подпрыгнул от возмущения. Весь его болезненный вид, как рукой сняло. Сразу стало понятно, что вся его болезнь — не более чем удобное прикрытие, обман. — Подожди, подумай хорошенько. Там ты просто полковник, а здесь второй человек в городе после меня. Через пару месяцев станешь моим замом по градостроительству, а это совсем другие возможности. Понимаешь?
Второй человек медленно покачал головой. Не согласился.
— Подожди, ничего не говори, — человек в кресле понизил голос. — Я понимаю тебя, это не тот размах для делового человека. Тебе нужна настоящая работа для серьезного человека, и она скоро будет. Нужно лишь подождать.
Человек встал с кресла и подошел ко второму человеку. Больше не было никакой игры, не было обмана и фальшивых эмоций. Шел разговор с равноправным партнером, а не с кем-то, кто ниже тебя по статусу.