Крючков покачал головой. С осуждением сверкнул глазами Язов.
— Валентин, тебя уже переиграли, — с горечью сказал чекист, поддавшись вперед. — Пойми, здесь нахрапом не пройдешь, и тебе придется играть в эти игры. Иначе и ты, и твое дело погибнут.
Он подвинулся ближе к Варенникову, и понизил голос:
— Пусть я уже не у дел, но источники в конторе ещё остались. Валентин, мне докладывают, что тебя откровенно сливают. И это не слухи и догадки, а совершенно конкретные факты. Только за эту неделю Пуго, Павлов и Янаев вне Кремля встретились три раза, четыре раза созванивались по спецсвязи. К тому же Янаев лично общался с председателем Конституционного Суда и председателем Президиума Верховного Совета. Догадываешься, о чем шёл разговор? А поездка Павлова в Казахстан, а оттуда в Грузию и Азербайджан тебе не показалась странной? Чего он там забыл?
— Володя, ты ему ещё про наших закадычных друзей расскажи, — вдруг со своего места подал голос Язов, до этого молчааший и занятый ухой. — Расскажи, расскажи, пусть подумает.
— Да, как раз собирался, — кивнул Крючков. — Это, Валентин, еще один факт — что-то в американском посольстве зашевелились. До этого сидели тихо-тихо, как мыши под веником, а тут такую деятельность развили, что поневоле начнешь задавать вопросы. Начали проводить какие-то благотворительные приемы, странные форумы, где не протолкнуться от всяких непонятных деятелей. Неделю назад к ним сам Джордж Сорос приезжал, три дня назад у них состоялся День памяти голодомора, сегодня проводят День памяти армянского геноцида. Все это шевеление совсем неспроста, Валентин, и явно нацелено на выборы. Ты уж поверь моему опыту — тебя точно «сливают». Да, именно так, «сливают».
Он несколько раз повторил это слово, словно пробуя его на вкус.
— И если я не ошибаюсь, то скоро они начнут тебя дожимать. Как это будет, не сильно важно. Главное, ко дню выборов тебя поставят в такие условия, что ты обязательно совершишь ошибку. Ты слышишь меня, Валентин?
Варенников сидел с каменным лицом, и, казалось, все сказанное его ничуть не тронуло. Привычка диверсанта, способного днями сидеть в засаде без единого лишнего движения. Но внутри у него медленно, но неуклонно, «разгорался» гнев. И сейчас ему было больно не за себя или за эту проклятую должность и власть, а за общее дело. Ведь, он «жил» на этой работе не для себя, не для того, чтобы вкусно есть и сладко спать. Он всей душой желал лишь одного, чтобы страна пережила этот страшный период и снова не рухнула, не разлетелась на десятки карликовых государств-обрубков. Неужели никто больше этого не понимает ужас их положения, не видит, к чему ведут эти чертовы подковерные игры. Страна же все еще балансирует на самом краю пропасти. Ей хватит нескольких сильных толчков и все вновь повторится — развал, вспышка десятков межэтнических конфликтов, распространение розни и ненависти между обычными людьми. Почему этого никто не видит?
— Ты думал, что навёл порядок в нашем серпетарии, и теперь можно успокоиться, и жить, как раньше? — ухмыльнулся Крючков. — А я прав — ты типичный идеалист, хотя и прикрываешься всей этой военной мишурой. Все вокруг видят в тебе практика, жестокого солдафона, и даже убийцу, а я вижу в тебе самого настоящего идеалиста. Запомни, наша земля хранит в себе много обид, злости и ненависти, накопились за тысячелетия воин, вторжений и конфликтов. И в час испытаний все это обязательно лезет в каждом из нас наружу, как дерьмо из канализации. Разве я не прав? Вспомни Карабах или Фергану. За какие-то несколько недель или месяцев самые обычные люди менялись до неузнаваемости. Простой дехканин из глухого кишлака, наслушавшись нового муллу, в один прекрасный день брал свой рабочий серп, шел на рынок и резал им первого же попавшего русского. Ученик-старшеклассник, одурманенный жуткими росказнями и обвинениями проповедников, приходил на урок и стрелял из отцовского ружья в учительницу, что учила его последние восемь лет. Понимаешь это, Валентин?
Все это может держать в узде только крепкая рука, и по-другому никак иначе не будет. Такова правда жизни.
— И что, предлагаете ещё одну чистку? Новый переворот, потом еще один, и вот мы превратились в еще одну банановую республику. Думаете, я этого хочу? — зло ответил Варенников, переведя взгляд с Крючкова на Язова, и обратно. — Я не новый Пиночет, и никогда не хотел им быть. Я лишь хочу, чтобы страна жила нормально, чтобы люди жили по-человечески без границ, без страха и ненависти.