— Но я никогда не поверю в эту фантастическую ложь,— наконец с трудом разжал губы Андрей.
— Это уж ваше личное дело,— сурово нахмурился Берия.— Могу лишь вам сказать, что только заступничество товарища Сталина, величайшего гуманиста всех времен и народов, не дает мне возможности взять под стражу и вас. И если бы не товарищ Сталин, я не тратил бы драгоценное время, нужное мне для исполнения важных государственных дел, на разговор с вами. Тем более что вы, вместо того чтобы благодарить товарища Сталина да и заодно товарища Берия, ведете себя как законченный наглец! — Слово «наглец» прозвучало в его устах как удар хлыста: он явно хотел как следует припугнуть Андрея и отбить у него охоту сомневаться в правдивости того, что он ему изложил.— Исходя из всего сказанного, явствует, что круг преступной деятельности вашей бывшей жены замкнулся. Она полностью изобличена, призналась во всем содеянном, чистосердечно раскаялась и получила по заслугам. Теперь даже товарищ Сталин не сможет ее реабилитировать.
«Нет, нет, все, что он говорит,— ложь, гнусная клевета! — Андрею хотелось выкрикнуть все это прямо в лицо Берия.— Моя Лариса чиста, верна, она не могла быть другой, она не способна на предательство! Она дана мне свыше, самим Провидением, и потому она — идеал чистоты, верности и любви».
— Разрешите вопрос, товарищ нарком,— помертвевшие губы плохо слушались Андрея,— Если моя жена находится в заключении, то почему я не получил от нее ни одного письма? И почему вы называете ее бывшей женой?
— А вы хотите, чтобы женщина, разоблаченная как агент абвера, оставалась вашей женой? — Каждое его слово было переполнено сарказмом,— Что касается писем, то об этом надо спрашивать не меня, а ее,— Всегда, когда его собеседники страдали и мучились, он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, и власть, которой он обладал, казалась ему еще более желанной и притягательной.
— Могу ли я узнать хотя бы ее адрес? — спросил Андрей, заранее предчувствуя, что получит отказ.
— Вы думаете, наркому внутренних дел больше нечего делать, как сообщать адреса заключенных? — раздраженно спросил Берия.— Наведите справки в приемной НКВД на Кузнецком мосту. Желаю вам всяческих успехов. И старайтесь оправдать доверие товарища Сталина!
…Поздно вечером, когда Женя уснула, Андрей рассказал о своем визите отцу.
— Ты непременно должен справиться в приемной.— В душу Тимофея Евлампиевича снова проник леденящий ветер тревоги.— Не откладывай, сделай это завтра же.
Андрей провел бессонную ночь и утром помчался на Кузнецкий мост. Выждав очередь к окошку, он в ответ на свой вопрос услышал:
— Казинская-Грач осуждена на десять лет с отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере усиленного режима.
— Скажите, пожалуйста, ей разрешена переписка? — В ожидании ответа Андрей напрягся как перед прыжком в бездну.
Дежурный полистал какую-то толстую книгу:
— Да, разрешена.
«Разрешена, а она молчит!» Слова дежурного отозвались в нем острой болью. Андрей недоверчиво смотрел на него, а сзади уже подпирали очередники.
— По какому адресу я могу ей написать? — Он едва не забыл спросить самое главное.
— Мы никаких адресов не даем. Это компетенция соответствующих органов. Обращайтесь к руководству НКВД.
Андрей медленно пошел к выходу из приемной. «Обращайтесь к руководству! Да он только вчера обращался к самому Берия!»
Он еще не успел взяться за ручку двери, как его позвали к окошку.
— Я должен принести вам извинения,— сказал дежурный, и по его виду чувствовалось, с какой неохотой он извиняется.— Насчет переписки. Я посмотрел не в ту графу. Гражданка Казинская-Грач осуждена без права переписки.
Услышав эти слова, Андрей едва устоял на ногах. Сердце замерло и тут же заколотилось с бешеной скоростью: уж он-то знал, что означает это «без права переписки»!
Шатаясь, он вышел на улицу. Не было солнца, не было неба, не было света, вокруг него был один черный зловещий мрак. И та Москва, которую он так любил, и даже та земля, на которой он жил, стали ему чужими, враждебными и совершенно ненужными.
«Без права переписки… Без права переписки… Без права переписки…» Чудилось, что это громко, надрывно повторяют и повторяют люди, дома, деревья, птицы…
Андрей не помнил, как добрался домой. Там никого не было: Женя еще не вернулась из школы, отец, видимо, застрял где-то в магазине, в нескончаемой очереди.
Торопливо, как-то по-воровски, боясь, что они вот-вот вернутся домой, Андрей открыл ключом нижний ящик письменного стола. Судорожно схватил небольшой, но тяжелый сверток, развернул его. Непостижимо весело блеснуло вороненое дуло револьвера. Он поднес его совсем близко к глазам, прочитал знакомую надпись: «А. Т. Грачу от Реввоенсовета 1-й Красной Армии».
«Проклятый наган! — В нем бушевала и кричала ярость.— Из-за тебя у меня отняли Ларису! Будь проклят этот Тухачевский! Это его сатанинский подарок! Мертвые хватают живых!…»
И все же нечто более сильное и властное, чем эта вспышка ярости, притягивало его к этому револьверу, как к существу, без которого невозможно жить дальше.
«Надо избавиться, избавиться от этого дьявола,— противореча самому себе, принял решение Андрей.— Но куда, куда его деть? Если выбросить где-то в городе, его найдут и узнают, кому он принадлежит — он же именной!»
И неожиданно пришла совершенно простая мысль: сейчас он поедет в Старую Рузу! Может, там он воспрянет из этого сплошного ненавистного мрака, может, там оживет его мертвая душа? И там можно будет избавиться от нагана — закопать в лесу или выбросить в реку. Он и сам не ответил бы себе на вопрос, почему ему надо было ехать так далеко, чтобы осуществить свой замысел. Сейчас его звала к себе Старая Руза, будто именно в ней его ждало избавление и будто именно там его ждет вызволенная из неволи Лариса…
Решительно схватив наган, он сунул его в карман брюк. Ломая карандаш, нацарапал на чистом листке несколько слов: «Папа и Женечка, я скоро вернусь. Целую вас, мои самые любимые, самые родные на этом свете. Андрей». И тут же стремительно выбежал из комнаты.
Старая Руза встретила его ливнем. Потоки дождя низвергались с небес, будто вознамерились затопить землю. Все вокруг звенело, шумело, плакало. Андрей не мог и не хотел бежать, он шел к дому отца тяжелыми шагами изможденного и измученного жизнью человека, не обращая внимания, что промок насквозь.
Наконец он поднялся на мокрое крыльцо, долго возился с ключом, с трудом распахнул тяжелую дверь и, чтобы не упасть, прислонился плечом к косяку. Из прихожей потянуло чем-то нежилым, затхлым, чудилось, что здесь уже давно никто не живет.
Андрей вошел в гостиную, оставляя на полу мокрые следы, и по-стариковски опустился в кресло. Голова была пуста, словно никакие думы уже никогда не могли зародиться в ней, пуста была и душа. Казалось, что глаза не видят, уши не слышат, а мозг выключен навсегда, и в его тайниках бьется, пытаясь вырваться из черепной коробки, единственная неотвязная мысль: «Пора… Пора… Пора…»
И тут на стене, как раз над письменным столом отца, он увидел портрет Сталина в форме генералиссимуса. Кто повесил его здесь? Неужели отец?
Хватаясь за спинки кресел, Андрей подошел к столу, приник глазами к портрету. В самом низу на портрете виднелась надпись: «Товарищу Грачу в память о наших встречах и вечных дискуссиях. Все-таки plain — диктатура! И. Сталин». И число, месяц, год.