— Короче, урожая не будет, — скорбно проговорил Маруцзян.
— Будет, но меньше нормального, — осторожно поправил Штупа.
Маршал яростно ударил кулаком по столу.
— Меньше или больше урожай, армию обеспечить хлебом! Не позволю уменьшать военные пайки!
— Успокойтесь, маршал, — сказал глава правительства. — Снабжение армии останется на прежнем уровне. Но гражданские пайки ещё сократим. Прискорбно, но не вижу другого выхода.
Маршал успокоился так же быстро, как перед тем рассердился. Снабжение гражданского населения его не интересовало.
— Теперь послушаем наших героев! — Маруцзян улыбнулся нам. — Докладывать будете вы, полковник Гамов?
— Начните доклад с того, почему игнорировали мои приказы и директивы правительства! — опять взорвался маршал.
Маруцзян поморщился. Маршал нарушал обговорённый сценарий. Лидер партии максималистов долго шёл к власти извилистыми путями и хорошо приспособился к тому, что называлось в учебниках «стратегией непростых действий». Даже во главе государства он недолюбливал атаки в лоб. И хоть командир корпуса, пока ещё лишь полковник, в этом зале казался фигурой незначительной, Маруцзян не изменил своей гибкой политике. Он милостиво кивнул Гамову. Он всё же нервничал: надо было слушать не чиновных лакеев, а своих врагов — он не сомневался, что это так.
— Начните с ваших побед, полковник. Это будет приятным и для вас, и для нас началом.
Павел Прищепа вытащил из портфеля большой блокнот и раскрыл его. Я увидел через плечо, что это вовсе не блокнот, а приборчик, похожий на тот, что он давал мне. Только на том была две цифры 7, а здесь их было около сотни. Павел ткнул в одну из цифр, и по внутренней стороне крышки побежали светящиеся слова. Он ткнул в другую, появились новые. Я шёпотом спросил:
— Идёт по плану?
Павел ответил тоже шёпотом:
— Вокзал в наших руках, стереостанция тоже. К казармам войск безопасности подкатили тяжёлые вибраторы в грузовиках.
— Телефоны и электростанция, Павел?
— Пока нет. Но по твоей диспозиции мы захватываем их после стерео и казарм. Время ещё есть.
Гамов в это время показывал, что не собирается плясать под музыку главы правительства, а намерен разыграть собственный танец.
— О наших победах говорить не буду, они известны сегодня всем в стране! И к тому же они гораздо меньше, чем могли бы быть. А меньше потому, что мы не получили поддержки от нашей армии. Нас бросили на произвол судьбы. Совершена государственная измена — хорошо оснащённую дивизию сознательно покинули на уничтожение.
— Да что вы говорите? — вскипел маршал, вскакивая. — Кто вы такой, что осмеливаетесь бросать мне в лицо чудовищные обвинения?
— Я командир корпуса, объединившего две дивизии, преданные верховным командованием, и собственной кровью, собственным мужеством проложившего себе обратную дорогу на родину.
— Самозванец вы, а не командир! Сами себя назначили! Никогда вам не бывать ни генералом, ни командиром корпуса!
Что разговор с командованием непокорного корпуса будет несладким, Маруцзян догадывался. Но что Гамов сразу начнёт с обвинений, а маршал безобразно взорвётся, по всему, было непредвиденным. Маруцзян показал, что недаром в своё время обогнал в беге к власти своих противников и столько лет прочно держал её в руках. Он прикрикнул на Комлина:
— Прекратите, маршал! Запрещаю вам говорить без моего разрешения! — И почти вежливо обратился к Гамову: — Очень серьёзные обвинения, полковник. Но есть ли у вас столь же серьёзные основания для них? На любой войне бывают успехи и неудачи. Но разве допустимо все неудачи приписывать предательству и изменам? Тогда почему ваш сосед генерал Коркин, которого мы разжаловали, сдал свою дивизию в позорный плен, а вы в условиях ещё тяжелей, чем у него, одерживали одну победу за другой?
Он, конечно, умел спорить, глава нашего правительства. И на какие-то минуты в этом осунувшемся старике возродился прежний лидер, мастерски высмеивавший своих противников, ставивший перед ними вопросы, на которые имелись лишь желаемые ему ответы. И сейчас он верил, что легко опровергнет любые обвинения Гамова, а потом накажет полковника за то, что тот осмелился необоснованно обвинять.
Гамов не успел ему ответить, как в зал вошёл начальник охраны правительства, низенький полковник в очках, Морохов, так его звали, мы часто видели его на стерео во время дворцовых банкетов. Маршал раздражённо прикрикнул на него: