Лето 1939 года Гитлер провел в своей горной резиденции в кажущемся бездействии, что в некоторой мере сбило с толку его противников. На самом деле он уже провел все подготовительные мероприятия, предусмотренные планом аннексии Данцига и создания экстерриториального коридора в Восточную Пруссию. Детально спланировав провокации с немецкой стороны, он угрожал польскому правительству, что при малейшем инциденте «Польша будет без всякого предупреждения разгромлена так, что от Польши и следа не останется». Принятие решения о военной агрессии облегчило Гитлеру подписание с Россией 23 августа 1939 года пакта о ненападении, секретным протоколом к которому регулировался будущий раздел Восточной Европы и, в частности, Польши. Теперь он с открытыми глазами готовился бросить вызов судьбе, забыв о собственном пророчестве, записанном в «Майн Кампф», в соответствии с которым любой немецко-русский пакт непременно приведет к военному столкновению, что будет «означать конец Германии».
Вторая мировая война
Насколько угрожающие размеры приобрела к этому времени мания величия Гитлера и в какой мере он постепенно утрачивал самокритичность, показывают следующие его слова, которыми он оправдывал решение начать военные действия, в речи, произнесенной перед генералами 22 августа 1939 года: «При всей скромности должен сказать, что дело и в моей особе. Дело во мне, в моем существовании, в моих политических способностях, ибо остается фактом, что скорее всего никто и никогда не сможет завоевать доверие всего немецкого народа. Едва ли в будущем появится человек, у которого будет больше авторитета, чем у меня. Итак, мое существование — это фактор большой ценности».
Начатый 1 сентября 1939 года блицкриг против Польши открыл новую эру в военном искусстве. В течение первых двух дней была полностью уничтожена польская авиация, еще через два дня тридцать пять польских дивизий были либо окружены, либо находились на грани полного уничтожения. 17 сентября части Красной Армии перешли восточную границу Польши, но еще до того, как русские начали захват Польши и балтийских государств, Гитлер уже успел превратить остальную Польщу в «бойню». Эти зверства, от которых Советы очень старались не отстать, сопровождались беспощадным изгнанием более чем миллиона поляков. Сразу же после завершения польской кампании на восток пошли первые эшелоны с евреями. Опьяненный оргией уничтожения и разрушения, Гитлер не испытывал уже ни малейших сомнений и дал полную волю своим преступным наклонностям и своим бредовым идеям. Ярким примером этого является чудовищный приказ фюрера от сентября 1939 года, предписывавший уничтожить всех страдающих неизлечимыми болезнями, а также душевнобольных немцев как «лишних едоков».
Жертвой этого приказа об уничтожении душевнобольных и прочих людей, которым был привешен циничный ярлык «малоценная жизнь», стали примерно пять тысяч детей и сто тысяч взрослых. Наряду с приказами об убийстве миллионов евреев и иных людей, названных им расово неполноценными «недочеловеками», этот приказ считается одним из самых тяжких преступлений Гитлера. Так называемая «программа эвтаназии» не имела, естественно, ничего общего с истинным понятием эвтаназии — помощи при умирании с целью облегчения смерти человеческому существу, заведомо обреченному на мучительное угасание. Этот приказ являлся крайним случаем массового умерщвления «недостойных жизни» людей, не имевшим равных в истории. Элис Миллер полагает, что ей удалось обнаружить глубинный психологический мотив, вызвавший к жизни концепцию этого жестокого тайного приказа Гитлера. В детстве Гитлер ежедневно сталкивался со своей теткой Иоганной Пёльцдь, которая была от рождения горбата, а впоследствии заболела шизофренией. Он так никогда и не смог до конца преодолеть эту юношескую травму, и данное обстоятельство в какой-то степени обусловило его решение беспощадно уничтожить душевнобольных, калек и прочих людей с физическими недостатками или больных. Подобные изыскания в области глубинной психологии, безусловно, интересны, однако они не отвечают на вопрос, почему такого рода юношеская травма, пережитая многими людьми, привела у Гитлера к абсолютному исчезновению моральных барьеров на пути реализации преступных побуждений. Отто Дитрих, на протяжении многих лет возглавлявший печать рейха, выразил это позднее следующими словами: «При выборе средств… у него полностью отсутствовало чувство добра и зла, отсутствовал моральный императив». Таким образом, к этому времени уже весьма далеко зашла разрушение структурного барьера, в котором де Боор усматривает важнейшую причину появления на свет чудовищного приказа об эвтаназии, который позволяет отнести Гитлера «к прототипу злостного преступника, который с моральной точки зрения представляет собой tabula rasa в тех сферах, где у других правонарушителей обнаруживаются как минимум остатки ранее существовавшего структурного барьера. Утрата же структурного барьера представляет собой одно из самых страшных явлений, известных эмпирической криминологии. Подобный распад нормативной субстанции встречается только у массовых убийц».