В начале февраля 1945 года Гитлер решил продиктовать своему секретарю Мартину Борману политическое завещание, чтобы оно в случае краха показало потомкам, сколь близок он был к осуществлению плана, реализация которого была возложена на него провидением. В этой «оправдательной легенде» он приписывает всю вину за развязывание второй мировой войны исключительно западным державам и вновь «перед лицом истории» утверждает, что важнейшей целью войны являлось «искоренение» евреев. Эту патологическую навязчивую идею он считал чем-то вроде внутреннего голоса, указующего избранному путь выполнения миссии, назначенной ему провидением. И поскольку в этой бредовой идее место для общих моральных принципов предусмотрено не было, Гитлер был твердо убежден в том, что «будущий мир будет вечно благодарен ему» за многомиллионное массовое убийство евреев.
Ясность, с которой написан текст «политического завещания», свидетельствует против бытующего утверждения о глобальном снижении интеллекта Гитлера в последние недели его жизни, что, однако, в полной мере справедливо в отношении его физического состояния. Вот что рассказывал один из офицеров генерального штаба, откомандированный в ставку фюрера в конце марта 1945 года, потрясенный видом и состоянием человека, распоряжавшегося жизнью и смертью миллионов людей: «Перед тем, как я отправился в рейхсканцелярию, один из офицеров штаба предупредил, что я должен быть готовым ко встрече с совсем другим человеком, который имеет мало общего с Гитлером, знакомым по фотографиям, кинохронике или предыдущим личным встречам. Он сказал, что я увижу перед собой изможденного старика. Действительность, однако, намного превзошла все ожидания. До этого я лишь дважды мельком видел Гитлера: в 1937 году на открытии мемориала павшим и в 1939 году на параде в честь дня его рождения. Тот Гитлер не имел ничего общего с развалиной, к которой я явился 25 марта 1945 года и которая устало протянула мне для рукопожатия безжизненную трясущуюся руку… Физически он производил жуткое впечатление. Тяжело, с видимым усилием, волоча ноги, он прошаркал из своих личных помещений в бункере в комнату для совещаний. У него отсутствовало чувство равновесия. Если на этом коротком пути ему приходилось останавливаться, то он должен был либо сесть на одну из стоявших здесь скамей, либо держаться за собеседника… Глаза его были налиты кровью. Все предназначенные для него документы печатались шрифтом утроенного размера на специальных «фюрерских машинках», несмотря на это читать он мог только, пользуясь очень сильными очками. Из углов его рта иногда капала слюна — зрелище жалкое и неприятное…. Духовное состояние Гитлера, особенно если сравнивать с физическим, было еще вполне нормальным. Иногда проявлялись признаки усталости, но даже теперь ему нередко удавалось демонстрировать феноменальную память… Во множестве доложенных ему часто противоречивых сообщений, полученных из самых разнообразных источников, он умел распознать главное, интуитивно уловить еще только обозначающуюся опасность и отреагировать на нее».
Если верить тому, что врачи Гитлера показали на допросах американцам, то способность Гитлера к концентрации внимания в последние недели его жизни существенно не пострадала. Об этом свидетельствуют его многочасовые импровизированные речи перед офицерами еще за четыре месяца до смерти, а также сообщение генерал-фельдмаршала Альберта Кессельринга, который еще в середине апреля 1945 года восторгался «духовной мощью» Гитлера. Наконец, завещание, продиктованное Гитлером в ночь перед самоубийством, исключает потерю им этой способности даже непосредственно перед смертью.
По мере катастрофического ухудшения положения, Гитлер все больше впадал в состояние, характеризующееся постоянной сменой отчаяния и ярости. «Взрывы ярости случались у него все чаще. Иногда он переходил на очень высокие тона, бесновался, орал, ругался… Тем не менее, я неоднократно имел возможность восхищаться его самообладанием», — вспоминал позднее Альберт Шпеер, считавший самообладание «одним из самых примечательных качеств Гитлера». Действительно, все свидетели последних дней жизни Гитлера отмечают «хладнокровие, с которым он шел навстречу концу» и «решительность, с которой он без малейших эмоций» принял решение до конца остаться в Берлине. Очень возможно, что такое решение было продиктовано тем, что он все еще руководствовался стратегией самообмана, которая последовательно вытесняла из его сознания мысль о военном превосходстве противников. В январе 1945 года он заявил, что сообщение об огромной численности русских соединений, готовящихся наступать на Берлин, — «наибольший блеф со времен Чингисхана».