Чем безнадежнее становилось положение, тем менее разборчивым становился Гитлер в выборе средств, что нашло свое выражение в ряде невиданных по своей жестокости акций. В его мозгу уже не оставалось места ни для чего, кроме ненависти, мести, жажды убийства и разрушения. Симптоматична в этом смысле его угроза разорвать Женевскую конвенцию и при подходе вражеских войск уничтожать всех военнопленных и узников концлагерей. Подобные приказы Альберт Шпеер назвал «сознательной изменой Гитлера немецкому народу» — следует, правда, признать, что прозрение пришло к Шпееру слишком поздно. Все же он попытался саботировать так называемый «приказ Нерон», согласно которому при отступлении немецких войск все промышленные объекты, железнодорожные сооружения и средства связи в собственной стране подлежали уничтожению в качестве последнего оборонного мероприятия — тактика выжженной земли, призванная не оставить врагу ничего, чем он мог бы воспользоваться. У Гитлера полностью отсутствовало чувство сострадания к ближнему — вот как он оправдывал «приказ Нерон» в беседе со Шпеером: «Если война будет проиграна, народ тоже погибнет. Не стоит беспокоиться о том, что позволит немецкому народу выжить в самых примитивных условиях… ибо немецкий народ проявил слабость… Эту борьбу переживут только неполноценные, все хорошее погибнет». Мог ли он в момент крушения мечты о собственном величии и беспредельной власти, ярче выразить свой беспредельный аутизм и безотносительный эгоизм ко всему окружающему? Глубина морального падения Гитлера в полной мере еще раз проявилась тогда, когда он незадолго до самоубийства, в надежде предотвратить продвижение русских по туннелям берлинского метро, приказал открыть шлюзы на реке Шпрее и тем самым обрек на смерть тысячи раненых немецких солдат и мирных жителей, спасавшихся в метро от обстрелов. С середины марта он ни днем ни ночью не покидал своего бункера, расположенного на глубине 15 метров под землей, где с ним находилась Ева Браун. 22 апреля, узнав о том, что последняя попытка деблокировать Берлин, предпринятая войсками генерала Штайнера, не удалась, он впал в ярость, и, не стесняясь присутствия генералов, кричал, что его окружают лжецы и предатели. Он заявил, что все они — посредственности, неспособные понять его миссию. Теперь уже и доктор Морелль, много лет бывший его личным врачом, попал в немилость. Начиная с 1944 года Морелль «для повышения сопротивляемости организма фюрера» назначил инъекции специально разработанного для этой цели препарата витамультин-форте, в состав которого входили наряду с прочим кофеин и первитин. У Гитлера возникло подозрение, что Морелль тайно подмешал в этот препарат морфий с целью убрать Гитлера из Берлина против его воли. При известии об увольнении «с волчьим билетом» у Морелля случился обморок. Он еще успел выбраться самолетом из уже окруженного Берлина, и с этого момента единственным личным врачом Гитлера остался хирург, врач СС доктор Людвиг Штумпфэггер. После этого приступа ярости Гитлер в изнеможении упал на стул и с белым, как мел, лицом дрожащим голосом произнес то, что всем давно уже было ясно: «Война проиграна». «Он утратил веру», — писала Ева Браун подруге Герте Остермайер. Позднее генерал-полковник Альфред Иодль сообщал, что Гитлер «принял решение остаться в Берлине, возглавить оборону и в последний момент застрелиться. Он сказал, что сам не может сражаться по состоянию здоровья и не будет сам сражаться, чтобы не подвергать себя опасности раненым попасть в руки врага».
Узнав о том, что Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС, через шведского графа Фольке Бернадотга вступил в переговоры о капитуляции с Западом, Гитлер в ночь с 28 на 29 апреля принял решение покончить с собой. Между двумя и тремя часами утра в присутствии юриста состоялась регистрация гражданского брака с Евой Браун, где в качестве свидетелей выступили Геббельс и Борман. В составленном незадолго до этого личном завещании Гитлера сказано: «Так как в годы борьбы я не считал возможным принять на себя такую ответственность, как вступление в брак, то теперь, перед окончанием земного пути, я принял решение взять в жены ту девушку, которая после многих лет верной дружбы по собственной воле прибыла в уже почти осажденный город, чтобы разделить мою судьбу. Она идет на смерть по собственному желанию вместе со мной как моя супруга… Я и моя супруга предпочитаем смерть позору низложения или капитуляции. Наша воля состоит в том, чтобы нас немедленно сожгли на том месте, где я совершал большую часть ежедневного труда на протяжении двенадцати лет моей службы народу». Как следует из «политического завещания», продиктованного за несколько часов до самоубийства, даже в этот час в нем была жива неизменная фанатичная ненависть к евреям: «Прежде всего я обязываю руководство нации и соратников к неукоснительному соблюдению расовых законов и к беспощадному сопротивлению всемирному отравителю всех народов, международному еврейству».