25 ноября 1936 года Сталин объявил о введении новой конституции, в разработке которой значительное участие принял придерживающийся умеренных взглядов Бухарин. Это породило у советского народа надежду на улучшение условий жизни, однако вскоре стало ясно, что и эта надежда оказалась обманутой. Говоря о «единственной истинно демократической конституции в мире», Сталин в действительности укреплял основы своего террористического правления. Первым шагом на пути к окончательной легализации террора явился новый удар по бывшей оппозиции, который показал всем, что тетерь никто не может считать себя застрахованным от смертного приговора, включая членов ЦК и политбюро, а введение института заложников делало возможными жертвами произвола целые семьи. Для реализации плана ликвидации всех оппозиционных сил и для устранения неугодных лиц, будь это люди, казавшиеся ему опасными соперниками, или свидетели, участвовавшие в осуществлении его собственных преступлений, нужно было с помощью средств массовой информации убедить советских граждан в том, что теперь предстоит борьба не на жизнь, а на смерть, и необходимы крутые меры, чтобы наконец сорвать маску с лица «шпионов и убийц», «предателей и вредителей» и «террористической банды реставраторов капитализма». Параноидальная бредовая идея, заставлявшая его всюду видеть предателей и убийц, требовала их уничтожения еще до того, как они смогли бы претворить в жизнь замыслы убийств и переворотов. При этом не щадили даже тех людей, которые почитали «великого вождя» почти как бога и сами, не колеблясь, выполнили бы самый чудовищный его приказ.
О том, какие коварные методы при этом применялись, личный врач Сталина профессор Плетнев рассказал на примере Вячеслава Менжинского, тогдашнего шефа НКВД и преемника Феликса Дзержинского. Согласно Плетневу, примерно за год до смерти Менжинского доктор Мошенберг, работавший в кремлевской больнице, в присутствии коллеги доктора Вайсброда, работавшего там же, рассказал Плетневу следующее: «С Менжинским происходят странные вещи. Каждый раз, когда он меняет местопребывание или меняется его прислуга, его состояние заметно меняется: оно либо улучшается, либо резко ухудшается. Проведенные мной анализы крови привели меня к убеждению, что Менжинский время от времени получает дозу медленно действующего яда». Доктор Вайсброд также склонялся к этому выводу и решился доложить об этом Сталину. В ответ Сталин якобы рассмеялся и назвал все это чистой ерундой. Менжинский умер в 1934 году — его преемник Генрих Ягода отравил его мышьяком, полученным от токсиколога Васильева, который сам был казнен в 1937 году. Здесь все также говорит о почерке Сталина.
Наступление Сталина на якобы оппозиционные силы в стране, по времени совпавшее со вступлением в силу новой конституции, приняло форму печально известных чисток, волнами прокатившихся по стране. Гвоздем этого тщательно отрежессированного Сталиным спектакля стали три больших московских показательных процесса 1936–1938 годов, которые призваны были посеять страх и трепет среди его подчиненных. На первом из этих процессов группа комсомольцев из московского пединститута обвинялась в том, что якобы планировала убийство Сталина по наущению Троцкого. По образцу «шахтинского дела» основой для сфабрикованных обвинений стали признания, выбитые у обвиняемых в НКВД. По словам Хрущева, для Сталина — «в нарушение всех правовых норм для доказательства вины подсудимого достаточно было одного лишь признания самого обвиняемого».
Подобный самооговор не только поставлял материал для обвинения на суде, но и удовлетворял болезненную потребность Сталина в мести за личную обиду или критику его адрес, а также являлся знаком полного и безоговорочного подчинения соперников его всемогуществу. Александр Орлов, бывший офицер НКВД, позднее бежавший на Запад, написал в своей книге, что в подозрительную группу комсомольцев был внедрен агент НКВД, «признание» которого позволило раскрыть соответствовавший желаниям Сталина «троцкистско-зиновьевский центр», являвшийся частью обширного заговора с целью устранения Сталина и его руководящего штаба. Основными виновниками должны были выступить Зиновьев и Каменев, арестованные еще в декабре 1934 года и в 1935 году осужденные на длительное тюремное заключение за якобы имевшее место участие в заговоре. При помощи проверенных методов НКВД — пыток, голода, лишения сна, непрерывных допросов — было не так уж сложно заставить обоих старых большевиков к лету 1936 года поверить в то, что в случае «признания» им сохранят жизнь. На самом же деле Сталин, проведший это лето в Крыму, скрепил своей подписью смертные приговоры еще до начала процесса, так что обвинительная речь Вышинского, в которой он после вознесения обязательной хвалы мудрости и прозорливости вождя, потребовал «расстрелять всех, как бешеных собак», выглядела лишь безвкусным и лицемерным фарсом. Вопреки ранее данному обещанию все осужденные были в ту же ночь казнены в подвале зловещей Лубянки. Члены их семей — те, кого удалось схватить, также очутились в лагерях или были расстреляны. По сообщению Александра Орлова, через несколько дней после казни Зиновьева и Каменева Ягода по приказу Сталина приказал расстрелять пять тысяч бывших оппозиционеров, сидевших в лагерях. Цель этой акции, по-видимому, состояла в еще большем запугивании населения.