Подло инсценированный первый московский показательный процесс вызвал шок среди высших партийных функционеров. Теперь они воочию убедились в том, что любое противоречие, любая, даже самая безобидная, критика неминуемо будут наказаны смертью, и что это ожидает и функционеров, сидящих на самых высоких партийных этажах. При этом большинство граждан, для которого были доступны только средства массовой информации, полностью контролируемые режимом, полагало, что репрессии направлены против настоящих врагов народа и предателей, а в случае перегиба вмешается гарант закона и порядка — добрый, мудрый и справедливый Сталин, который сразу же придет на помощь несправедливо обиженному, стоит лишь ему об этом узнать. Культ вокруг личности Сталина и прекрасно поставленная пропаганда позаботились о том, что, несмотря на широкомасштабный террор, доверие к этому кровожадному тирану ни разу не было поколеблено. Кроме того, Сталин строго следил за тем, чтобы его имидж в народных массах всегда оставался неприкосновенным, своевременно перекладывая вину за совершенные им преступления на других козлов отпущения.
Настало время сыграть роль козла отпущения и для Генриха Ягоды. За якобы недостаточное рвение при разгроме «троцкистско-зиновьевского заговора» он был снят с поста шефа НКВД и заменен «коварным карликом» Николаем Ежовым. Последний при участии своего будущего преемника Лаврентия Берии сделал все от него зависящее для развязывания той волны террора 1937–1938 годов, которая вошла в историю под названием «ежовщины». Но сначала Ежов бросил все силы на подготовку второго московского показательного процесса. На сей раз в роли обвиняемых выступили 17 партийных функционеров, которые, хотя и никогда не входили в состав политбюро, но в свое время были близки к Ленину и, подобно многим ленинским кадрам, в двадцатые годы вместе с Троцким оказались в оппозиции Сталину. Центральной фигурой на процессе был Григорий Пятаков, который после исключения из партии в 1927 порвал все связи с Троцким. В дальнейшем он был восстановлен в партии и вновь поднялся на значительную высоту — занял пост заместителя наркома тяжелой промышленности. Пятаков давно оставил всякие мысли об оппозиционной деятельности, и был искренне преданным партии коммунистом, но его трагическая ошибка состояла в том, что он был предан партии, а не Сталину лично. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы возложить на него и 16 других подсудимых — инженеров и высших чиновников аппарата управления — вину за провалы индустриализации и представить их как группу «вредителей». Кроме того, несколько групп специалистов промышленности были обвинены в сколачивании заговоров с целью убийства Сталина и других членов политбюро. Обвинения были столь явно дутыми, что Орджоникидзе, в то время нарком тяжелой промышленности, лично попытался облегчить участь Пятакова и заявил Сталину протест. Единственное, чего он смог добиться, — обещание сохранить жизнь Пятакову, его жене и десятилетнему ребенку в случае признания их вины. Открытый процесс начался 23 января 1937 года и завершился уже привычной лицемерной речью Вышинского: «Какое безмерное падение! Эго вершина, это последний предел морального и политического разложения!» И снова, как и на всех остальных процессах, данное обещание было нарушено — все обвиняемые были приговорены к смерти и немедленно казнены.
Под аккомпанемент расстрелов по процессу Пятакова в феврале 1937 года прошел пленум ЦК, на котором Николай Бухарин и Алексей Рыков были обвинены в соучастии в заговоре Пятакова. Вообще-то Бухарин не собирался поддаваться шантажу и признаваться в несовершенных им преступлениях. Более того, он проявил завидное мужество и выступил с заявлением, в котором сказал, что заговор действительно существует и руководители этого заговора, Сталин и Ежов, стремятся превратить советское государство в государство НКВД, в котором Сталину будет принадлежать неограниченная власть. И Бухарин, и Рыков были приговорены к расстрелу, хотя приговор был приведен в исполнение только спустя 13 месяцев после завершения третьего московского показательного процесса. Перед арестом Бухарину удалось передать своей жене, Анне Лариной, письмо, которое та, выйдя из тюрьмы, передала в печать. В этом письме, наряду с прочим, сказано: «К будущим поколениям руководителей партии! Я испытываю беспомощность перед лицом дьявольской машины, которая приобрела гигантскую власть… и использует давно несуществующий авторитет ЧК для потворствования болезненному недоверию Сталина… Каждый член ЦК, каждый член партии может быть уничтожен, превращен в изменника, диверсанта, шпиона».