В 1949 году по случаю семидесятилетия Сталина Микоян писал: «Руководство товарища Сталина обеспечило нашему народу достижение величайших побед с наименьшими потерями», но такое восхваление «вождя» было двойной ложью. На самом же деле потери советского народа — двадцать миллионов убитых и такое же количество раненых — просто трудно себе представить. Размер этой чудовищной дани человеческими жизнями пришлось скрыть опять же во имя сохранения сталинского культа. Вторая ложь — выдающиеся достижения Сталина-полководца, роль которого в победе Красной Армии на деле была минимальной. В начале войны, когда положение на всех фронтах было катастрофическим, он проявил себя как паникер и в отчаянии и беспомощности морально уже капитулировал. В этот момент другим пришлось взять в свои руки дело удержания на плаву и стабилизации государственного корабля. Этими людьми были: маршал Жуков, принявший на себя верховное командование армией, Берия, командовавший войсками НКВД, и Маленков, возглавивший политический штаб. Сам Сталин лишь формально играл роль Верховного главнокомандующего.
Дочь Сталина Светлана позднее попыталась объяснить, что в это время творилось в душе ее отца: «Он не рассчитал или не предвидел, что пакт 1939 года, который он считал плодом своего коварства, будет нарушен еще более коварным противником. В этом заключалась истинная причина его подавленности в начальный период войны: в масштабе политического просчета».
Однако лишь одного этого недостаточно для того, чтобы объяснить страх, паническое настроение и гипертрофированные реакции Сталина на руководителей армии, НКВД и партии, ибо ни один психически нормальный человек на его месте так бы реагировать не стал. Для объяснения этого необходимо вновь обратиться к социальному инфантилизму и крайнему нарциссизму Сталина, оказавших очень серьезное влияние на многие его поступки. Столь социально незрелые люди не в состоянии смириться даже с малейшей фрустрацией без явно неадекватных, гипертрофированных агрессивных реакций. Поэтому никто из окружения никогда не отважился отпустить в его адрес даже самую безобидную шутку. Анекдот про Сталина приравнивался к оскорблению величества. Его порог фрустрации уже в двадцатые годы был столь низок, что даже известнейший советский карикатурист Борис Ефимов, работавший в «Правде» и не пощадивший никого из членов политбюро, не исключая даже Ленина и Троцкого, ни разу не решился опубликовать карикатуру на Сталина. Наряду с низким порогом фрустрации для Сталина была характерна «мания нарциссической непогрешимости», не позволявшая ему примириться с собственным просчетом такого масштаба — подобные люди вообще неспособны признавать свои ошибки.
В душе Сталин безусловно должен был стыдиться трусливого и недостойного поведения в первые дни войны-, благодаря которому он оказался в роли «высочайшего дезертира» и сильно уронил свой престиж в армии. Для того чтобы избежать необходимости признавать собственные провалы, он прибег к давно испытанному средству — спихнул вину за катастрофические поражения Красной Армии на других. Для этого произвольно были выбраны козлы отпущения из числа высших командиров Красной Армии, которые в НКВД под пытками «признали», что готовили заговор, направленный против Сталина, и совершили вредительские акты, повлекшие за собой поражения Красной Армии. Другой способ вытеснения собственной. трусости из своего сознания заключался для него в гиперкомпенсации собственной слабости: любой отход, советских войск, даже вызванный тактической необходимостью, тем более вынужденный плен, объявлялись проявлением трусости перед лицом врага. Подобная гиперкомпенсация привела к тому, что, получив известия о какой-либо военной неудаче или о необходимом по тактическим соображениям отступлении, Сталин рассылал не стратегические и оперативные указания, а приказы о расправах. В таких случаях командующий, ответственный за это, подлежал на месте «как трус и предатель» передаче в руки НКВД для расправы. Как пишет генерал Волкогонов, перед лицом выбора между немецким пленом и сталинским судом многие генералы предпочли сами покончить с жизнью.