Выбрать главу

Столь же садистским был приказ Сталина расстреливать как дезертиров солдат и офицеров, попавших в плен к врагу, но затем сумевших снова пробиться к своим. Он не проявил сострадания даже к судьбе собственного сына Якова. В самом начале войны часть, в которой служил старший лейтенант Яков Джугашвили, вместе с целой армией попала в окружение. Яков попал в плен и очутился в концлагере Заксенхаузеи. Яков не отличался устойчивой психикой и, как нам уже известно, на почве тяжело складывавшихся отношений с отцом в юности предпринял попытку самоубийства. Ясно, что плен стал для него неимоверно трудным испытанием. Последний, уничтожающий удар он получил от собственного отца: этим ударом стал отказ Сталина принять предложение немцев об обмене Якова на генерал-фельдмаршала Паулюса. Сталин обосновал свой отказ тем, что для него пленение солдата равносильно проявлению трусости перед лицом врага. В отчаянии Яков бросился на колючую проволоку, через которую был пропущен сильный электрический ток. Смерть наступила не сразу, но очередь эсэсовского охранника Конрада Хафлиша положила конец его страданиям.

По столь же бесчеловечному приказу Сталина сотни тысяч советских военнопленных, чудом выживших в немецких концлагерях, были после окончания войны и возвращения на родину отправлены в лагеря НКВД с клеймом предателей и дезертиров. Судьба этих солдат, дважды пострадавших от войны, была столь же безразлична Сталину, сколь и колоссальные потери, ставшие ценой, уплаченной за выполнение приказов, многие из которых были продиктованы только его упрямством. Стоя у карты в ставке, Сталин, как и Гитлер, не имел и не желал иметь никакого понятия о том, в каких условиях приходится сражаться солдатам, выполнявшим его нередко бессмысленные приказы.

После того, как в мае 1943 года агентство Рейтер разнесло по миру ошеломляющую весть о «роспуске Коммунистического Интернационала», Сталин, руководствуясь соображениями политического прагматизма, решил пересмотреть свои отношения с православной церковью, которая с 1925 года по его личной инициативе была лишена верховного главы. Этот шаг был продиктован вовсе не желанием отблагодарить церковь за занятую ею патриотическую позицию во время Великой Отечественной войны», как это было истолковано народом, внешнеполитическими мотивами. Дело было в том, что на 28 ноября в Тегеране было назначено начало конференции, где Рузвельт и Черчилль впервые должны были встретиться со Сталиным, который полагал, что роспуск Коминтерна и реабилитация церкви создадут более благоприятные предпосылки для реализации его планов. Он также лично приложил все усилия к тому, чтобы в ходе конференции произвести на союзников благоприятное впечатление: он тщательно избегал всякой фамильярности, говорят только в обязывающем тоне, пользовался тщательно продуманными реалистическими аргументами. В конечном итоге, даже начальник британского генштаба генерал Брук, поначалу весьма критически настроенный по отношению к Сталину, с удивлением вынужден был признать, что Сталин «всегда быстро и безошибочно улавливал все аспекты любой ситуации».

В результате Сталину удалось добиться не только массированной материальной помощи и твердого обещания союзников открыть в Европе второй фронт, столь необходимый Советам, но также договориться с ними о сотрудничестве во время и после завершения войны. В этом смысле важное значение имело создание «Европейской консультативной комиссии», которая 12 сентября 1944 года приняла так называемый «протокол о зонах», установивший границу между Восточной и Западной Германией, просуществовавшую до 1989 года. В этом протоколе было также предложено провести восточную границу Польши по линии Керзона.

Своим дипломатическим успехом в Тегеране Сталин был обязан умению использовать слабости партнеров и искусству скрывать от других собственные слабости и свои истинные планы. Благодаря этому искусству партнеры не смогли распознать его беспощадный и аморальный характер, его параноидальную личность, отягощенную манией величия и власти. Все же Черчилль не поддержал некоторые советско-американские договоренности. Например, во время обеда в советском посольстве Сталин заявил, что «единственное средство окончательно разрушить военную мощь Германии он видит в ликвидации пятидесяти тысяч офицеров, составляющих ядро немецкой армии». Сын Рузвельта восторженно поддержал эту идею, но Черчилль в знак протеста покинул помещение. Когда же Сталин поспешил вслед за ним, стал его успокаивать и просить вернуться к столу, Черчилль тут же вновь уверился в доброте и любезности своего советского партнера, о котором, вспоминая позднее этот случай, написал: «Когда Сталин хотел, он мог казаться очень обаятельным, и я никогда не видел его столь симпатичным, как в этот момент».