И Уинстон Черчилль был в Ялте лишь тенью прежнего Черчилля. Начиная с юных лет, с ним неоднократно случались периоды депрессивного состояния, которые он сам называл Black Dog («черный пес»). Во время войны этот его недуг обострился, и летом 1944 года он откровенно сказал своему личному врачу доктору Морану, что серьезно опасается совершить самоубийство. Сам доктор Моран, начиная с 1944 года, наблюдал у своего пациента явления выпадения сознания, что подтверждает запись в дневнике начальника британского генерального штаба генерала Алана Брука за 28 марта 1944 года: «Похоже, что он не в состоянии сосредоточиться даже на пару минут и все время уклоняется от темы». После трех воспалений легких, перенесенных в 1944 году, Черчилль был уже не тем, что прежде.
Столь подробный экскурс в состояние здоровья Рузвельта и Черчилля представляется необходимым для того, чтобы стали ясны причины, по которым оба западных партнера в феврале 1945 года оказались, по выражению доктора Морана, «в тени Сталина». Состояние здоровья Сталина также произвело на западных врачей неблагоприятное впечатление. Он выглядел утомленным, бледным и болезненным, хотя при всех официальных выходах не забывал надевать на лицо отеческую улыбку. Сталин был заядлым курильщиком и страдал гипертонией, с которой его врачи тщетно пытались бороться. Как и Ленин, он не очень высоко ценил отечественных врачей и относился к ним в основном с недоверием. Он несколько раз в год проходил терапевтическое обследование, но те лекарства, которые ему прописывали от высокого давления, складывал в ящик, предпочитая пользоваться йодными каплями распространенным в России народным средством — и посещать сибирскую парную баню, которой он приписывал чудодейственные свойства.
Если же оценивать сравнительное состояние здоровья членов «Большой тройки», то Сталин по этому показателю значительно превосходил своих партнеров, и успехом на конференции обязан не только своему дипломатическому искусству, но и в значительной степени плачевному состоянию партнеров по конференции. Даже американская пресса подвергла необъяснимую уступчивость и недостаточную настойчивость Рузвельта острой критике. Американский президент не смог даже осознать, что он натворил на переговорах. Это следует из заявления по поводу результатов Ялтинской конференции, сделанного им доктору Мак-Интайру: «Я достиг всего, чего хотел и совсем не дорогой ценой». Черчилль высказал куда более осторожную оценку, ибо, будучи опытным реальным политиком, понимал, что этот союз едва ли переживет войну, что подтвердило уже самое ближайшее будущее, когда стал вопрос о судьбе Польши. Для Сталина, одержавшего на этой конференции бесспорную победу и являвшего собой воплощение советской империи, Ялта стала высшей точкой триумфа — теперь он, наконец, взгромоздился на то место в книге Истории, которое долгие годы было предметом его маниакальных мечтаний.
В феврале 1945 года, сразу же по возвращении из Ялты в Москву, Сталин начал жаловаться на головную боль, тошноту, позывы к рвоте и легкое головокружение. Через несколько дней он ощутил сильную боль в области сердца и жаловался, что ощущает, будто его грудная клетка стягивается железной лентой. Немедленно вызванный крупный кардиолог профессор Мясников при осмотре вначале не обнаружил ясных клинических признаков какого-либо заболевания. Однако явные симптомы стенокардии и внезапное падение кровяного давления у пациента, хронически страдавшего гипертонией, заставляли заподозрить инфаркт, что в конце концов и было подтверждено электрокардиограммой. Анализ электрокардиограммы показывает наличие локального инфаркта верхушки сердца. Естественно, что кремлевским врачам было приказано держать эту информацию в строжайшем секрете и не давать просочиться ни малейшей подробности за стены Кремля, а тем более, на Запад. Аналогичные меры секретности сопровождали и повторный локальный инфаркт, случившийся спустя несколько недель в конце апреля 1945 года.
В таком состоянии Сталин 9 мая 1945 года с нескрываемым удовлетворением принял протокол церемонии капитуляции гитлеровской Германии, порядок проведения которой был установлен на Ялтинской конференции. Присвоение звания генералиссимуса, победоносно завершившего Великую Отечественную войну, символизировало кульминацию культа Сталина в Советском Союзе. Теперь он был законным наследником не только Ленина, но и русских царей — Ивана Грозного и Петра Великого в одном лице, как выразился генерал де-Голль. Чтобы стать достойным этой символической роли, Сталин совершил торжественный акт примирения с православной церковью, официально объявив ее государственной.