Остается неясным, почему на роль своего личного медика он выбрал именно этого врача, который, по мнению коллег, был небрежным и не соблюдал правил гигиены. Очевидно, свою роль сыграла при этом дружба, возникшая между фрау Ханни Морелль и Евой Браун. Так или иначе, но Морелль истолковал экзематозное изменение кожи как следствие нарушения пищеварения и назначил своему пациенту «для регулирования состояния нарушенной флоры кишечника» излюбленные в то время капсулы мутафлора, представляющего собой суспензию коли-бактерий. Дополнительно он прописал Гитлеру, имевшему склонность к пучению, так называемые «противогазовые пилюли по доктору Кестеру», содержавшие атропин и небольшое количество стрихнина. И, наконец, Морелль счел чрезвычайно однообразное вегетарианское питание Гитлера причиной спазмов желудка, поскольку оно вело к раздражению слизистых оболочек желудка.
Как бы сомнительны ни были лечебные мероприятия Морелля, Гитлер поверил в них. А когда менее, чем через месяц экзема исчезла, он объявил Морелля чудо-доктором, спасшим ему жизнь. Поэтому, вспоминая о прежнем безуспешном лечении у известного профессора Густава фон Бергмана из клиники Шарите и у доктора Эрнсга-Роберта Гравитца, руководителя Красного Креста, Гитлер с торжеством и восхищением заявлял: «Гравитц и Бергман заставляли меня голодать. Они разрешали мне употреблять только чай и сухари… Я был так слаб, что с трудом мог сесть за письменный стол. Потом пришел Морелль и вылечил меня».
В приливе новых жизненных сил, с чувством глубокого удовлетворения собственной особой и в сознании избранности «божественным провидением» 30 января 1937 года Гитлер вновь предстал перед рейхстагом. В одной из речей по случаю празднования четвертой годовщины своего канцлерства он патетически возвестил народу: «В этот день я смиренно воздаю хвалу провидению, милость которого позволила мне, некогда никому неизвестному солдату мировой войны… отвоевать нашему народу честь и порядочность». Какими средствами он собирался добиться этой цели, в частности, путем беспощадных преследований и уничтожения инакомыслящих, Гитлер вскоре дал понять на торжественном открытии Дома немецкого искусства в Мюнхене. Перед этим жюри, исходившее при отборе из чисто художественных критериев, включило в состав экспозиции много современных картин. Гитлер, считавший такое искусство «вырожденческим», заявил в своей речи при открытии, что в будущем от подобных художников необходимо будет избавляться, и недвусмысленно и цинично намекнул на то, как это будет происходить — их будут либо стерилизовать, либо преследовать как преступников: «Если они и вправду именно так видят действительность, то следует выяснить, какими причинами — механическими или наследственными — вызваны дефекты их зрения. В первом случае можно лишь выразить сожаление этим несчастным, во втором случае министерству внутренних дел крайне необходимо принять меры, дабы по меньшей мере пресечь дальнейшую передачу по наследству столь тяжких нарушений зрения. Если же модернистское искусство предстало перед общественностью по иным причинам, то речь идет о деянии, подпадающем под действие уголовного права». Едва ли в предшествующей истории найдется другой случай, когда бы убийственный цинизм совершенно одержимого манией величия и нарциссизмом диктатора, притом совершенно некомпетентного, был выражен более явным и зловещим образом! Заносчивость и высокомерие Гитлера, однако, еще далеко не исчерпали своих резервов. В феврале 1938 года он преподнес сюрприз своим генералам, сообщив о том, что немедленно принимает на себя верховное командование вермахтом. Держа курс на большую войну, он в качестве первой цели наметил присоединение к «третьему рейху» своей «родины» Австрии, и, верный уже вполне сложившемуся мессианскому чувству, провозглашал: «На меня возложена историческая задача, и я ее выполню, ибо предназначен к тому провидением… Я верю, что такова была воля Всевышнего, пославшего оттуда в рейх мальчика, позволившего этому мальчику вырасти, стать вождем нации, чтобы затем предоставить ему возможность вернуть свою родину в лоно рейха». В то, что именно такова была воля Всевышнего, уверовал, очевидно и кардинал Иннитцер, глава католической церкви Австрии. Кардинал осенил Гитлера крестным знамением и заверил его в верности австрийских католиков. Политика умиротворения, проводимая Чемберленом, не давала Гитлеру особых оснований опасаться за успех предприятия, однако он чувствовал себя все же не вполне хорошо, о чем свидетельствуют желудочные колики во время триумфального марша на Вену. Особенно сильны были эти колики в период промежуточной остановки в Линце, хотя их можно отнести на счет психосоматической реакции на слишком сильное радостное возбуждение.