— Те, кто уцелел. А таких немного, — Авсур заметно помрачнел. — Старый паук сбежал, оставив этих бедняжек без охраны и помощи, и всё, что причиталось ему, досталось им.
— Ты их жалеешь?
— Я помню, что и моя мать могла оказаться среди них, если б по дороге на неё не позарился какой-то офицер из конвоя. Иначе и она могла бы стать наложницей.
— А ты сводным братиком Рахута и императорским бастардом? — усмехнулся Сёрмон.
— Я итак бастард, хоть и не императорский. Мать говорила, что он был из высшей аристократии. Его слишком хорошо охраняли, а то она сама перед побегом перерезала бы ему глотку.
— Может, ты сделал это позже, сам не зная об этом.
— Может.
— А я своему мог, да рука не поднялась, — мрачно пробормотал Сёрмон и мотнул головой. — Лучше расскажи, как прекрасная Бонн-Махе? Говорят, одно её дыхание, как вино.
— Отравленное.
— Твоё не лучше, — усмехнулся алкорец.
— Она открыла мне своё сердце.
— В самом деле?
— Да. Рассказала, как печальна была её жизнь, как долго она томилась без любви и плакала по ночам, мечтая о ласке сильных мужских рук.
— Твои руки её, надо полагать, устроили?
— Поделилась, каким отвратительным был император, — не обратив внимания на его иронию, продолжил Авсур. — Как она была счастлива, что вскоре он забыл о ней.
— Прямо уж… — скептически хмыкнул Сёрмон.
— И попутно исследовала моё тело вдоль и поперёк, ища знаки Тьмы.
— Ого! За развлечениями маленькая ведьма не забывала о деле!
— Вот именно, — Авсур взглянул на него. — По нашим поверьям, на теле одержимого обязательно есть знаки.
— По нашим тоже. Так считают все проалкорцы: тиртанцы, земляне, местные, наверно, тоже. Она была очень разочарована, ничего не найдя?
— Вовсе нет. Она ведь вообще ничего не нашла. Даже шрамов.
— Да, — пробормотал Сёрмон. — И это у парня, который двадцать пять лет в строю.
— Тридцать два, если быть точным. Мне дали в руки лучемёт, когда мне было восемь лет.
— И ей известен твой возраст?
— На меня в тайной полиции было заведено солидное досье.
— Да, я помню. За твою голову давали огромную награду. Которую я упустил. Иногда жалею.
— Не жалей. Наши шансы всегда были равны.
— Не будем спорить… Короче, крошка Бонн-Махе усекла, что твоя сотни раз изрезанная и прострелянная шкура целее и нежнее, чем шкурка новорожденного жеребёнка. И выглядишь ты моложе, чем должен выглядеть ветеран Последней Войны. Значит, они догадываются о сущности Проклятого?
— Боюсь, что они знают больше, чем должны знать. Она пыталась втянуть меня в разговор об одержимости, а потом в самый подходящий, по её мнению, и неподходящий, по моему, момент напрямую задала вопрос о демоне.
— И что ты ответил?
— Я велел ей заткнуться.
— Ты груб, — поморщился Сёрмон. — Нужно было немного подождать и, выбрав подходящий для тебя и неподходящий для неё момент, выяснить, что они знают.
— Я не столь искусен в делах любви.
— Ладно, я сам. Скорее всего, не добившись толку от тебя, она примется за меня. Ты не будешь ревновать?
— Я похож на идиота? Давай, лисёнок. Не посрами своего легендарного предка!
— Не злись. Это нужно для дела.
— Как хочешь, — Авсур пожал плечами и посмотрел вниз на Микеллу, всё ещё сидевшего у фонтана. — В любом случае, нам нужно предпринять собственные шаги. Если они добудут свиток раньше нас, то я крупно сомневаюсь, что они отдадут его нам.
— Я тоже так думаю, — Сёрмон задумчиво взглянул вниз. — Если мы их опередим, то будем совершенно свободны. И уж тогда я точно спущу с кого-нибудь шкуру.
Отойдя от парапета, он вошёл в дом, а Авсур остался на террасе. Он видел, как Сёрмон вышел в сад, и слышал, как игриво он заговорил с Микеллой. Он мурлыкал, ворковал и наверняка сверкал бездонными глазами и облизывал розовым язычком пухлые алые губки. Когда он играет, он может расшевелить даже святого отшельника. Авсур усмехнулся. Песенка Миккелы была спета. В поцелуях Сёрмона больше яда, чем в устах всех озлобленных одалисок покойного Императора.
Какое-то время он сидел на парапете, глядя на звёзды и слушая, как журчит вода в фонтане и шумят на ветру кроны деревьев. Но потом до его слуха долетел странный хрип. Он шёл откуда-то снизу. Спустившись по широкой резной лестнице, Авсур осмотрелся. Новый хрип донесся из-за маленькой дверцы в глубине тёмного коридорчика. Пройдя туда, он распахнул дверь и остановился на пороге узенькой комнатки для хозяйственного инвентаря.