«Неужели, правда, шестеро?»
«Говорить могут только трое».
Почему молчат остальные, не спрашиваю. Жутко так, что не до этого. Комната качается и подергивается дымкой. Может быть, я до сих пор сплю? Бывает же продолжение сна. Щипать себя за руку лень. И так понимаю, что наяву.
«Откуда вы взялись?»
«Звала нас и мы пришли».
Врут. Не звала я, не помню такого. Или не чувствую и не понимаю. Даже голос Юрао от собственных мыслей иногда отличить трудно, а если голосов больше, чем один? И как долго так было?
«Почему сейчас заговорили?»
«Ты изменилась».
И снова не понимаю, кто отвечает: Юрао, Лех или Инсум?
«Лех старший среди нас. Он не будет говорить с тобой. Юрао выбрали».
Накрываю лицо подушкой, чтобы не слышать собственный стон. Теперь только Аттия может сказать, сошла ли я с ума окончательно. Матушка видит всех духов, Юрао даже слышала. Не знаю, что лучше - паника или истерика? Мечусь между ними и слышу снизу скрип.
- Тиберий, ты проснулся? - спрашивает виликус.
- Да.
- На выход тогда. Умываться, пока все спят.
Здравая мысль, но быстро успокоиться все равно не получается. Дышу мелкими глотками и переваливаюсь через край койки на лестницу. Пока нащупываю ногой перекладину, виликус успевает одеться и обуться.
- Вы куда? - спрашиваю, радуясь, что таблетки, наконец, изменили голос.
- Ты куда, - поправляет Трур. - С тобой.
Икаю от испуга, вцепившись в лестницу.
- Проконтролировать, - непреклонно заявляет старший виликус, толкая дверь рукой, - ну, и показать заодно, где у нас общий душ.
Коридор будто психиатрическая клиника ночью. Та же вязкая тишина и пустота. Прямые переходы с четким ритмом дверей одинаковы в любом месте. Не важно, чем окрашены стены, какие висят светильники - просто тоннель, несущий вперед, как вагонетку под уклон. Иду, не чувствуя шагов, тянусь за силуэтом виликуса. Общий душ третий от лестницы. Внутри светло и пахнет самодельным мылом. Вдоль левой стены ряд умывальников с зеркалами, вдоль правой - душевые кабины. Отделано помещение прохладным голубым мрамором. Краны, ручки, держатели для полотенец хромированные. Сами полотенца белоснежные, на каждом глиф с именем. Личные, подписанные. Трур запускает меня и встает в проем двери.
- Мойся, я не обернусь.
Зубы чищу, размазывая пасту пальцем по деснам. Плещу в лицо холодной водой и отфыркиваюсь. Распаренная под маской кожа успокаивается. Хороший выход с ранним подъемом. Вечером умываться тоже буду после команды отбой.
- Сколько циклов отсчитал с рождения?
Синтезированный голос скрипит и виликус трогает черную блямбу импланта над правым виском. Главное сейчас не ошибиться. Рядовые оканчивают училище на восемнадцатом цикле, лейтенанты позже на пять циклов. Рэм пошутил на счет ожогов и импотенции, но остальной части легенды, как я понимаю, нужно придерживаться:
- Восемнадцать.
- Мелочь пузатая, - заявляет виликус уже гораздо чище и тембром голоса выше. Отрегулировал. - Теперь понятно, почему правильный такой. Временами до дурости.
Обижаюсь на «пузатую мелочь», но молчу. Конечно, до дурости. Так боюсь разоблачения, что сплю в одежде. Скатываю маску обратно до подбородка и шагаю к выходу.
- Подожди меня, - просит Трур, - в смену все равно вместе заступаем.
Пока он находит свое полотенце и вешает его на плечи, я сажусь на стул. В сон тянет, не привыкла вставать так рано. Наилий всегда жалел и не будил, а в закрытом центре подъем был гораздо позже. Темно за окном и тихо, даже птицы еще не проснулись. Голову клонит, закрываю глаза и качаюсь вперед. Скверно, нельзя засыпать. Чешу бровь через маску и пластыри на сведенных шрамах. Перевязку нужно скоро делать, а я не знаю как. К местному врачу попроситься на прием? Бездна бы взяла майора Рэма с его сарказмом! Вот здесь бы легенда с гейзером между ног пришлась к месту. При ожогах тоже показаны пересадки кожи. Но там вроде бы восемьдесят процентов тела, а у меня кисти руки чистые. Они должны быть обожжены или нет? Ох, все равно нужен Публий, не получится ничего другого придумать.
- Сидишь, как горные, - замечает виликус, а я вздрагиваю и оглядываюсь.
Проклятье, нахваталась от Наилия! «Горные» везде сидят, поджав под себя ноги. Даже на стульях. Думать о шестерых духах некогда. По лезвию ножа хожу с этой маскировкой. Сейчас придется объяснять, почему так сижу. Или придумывать, где видела горных. В легенде о детстве Тиберия ни слова не было. Что ж, Рэм сам виноват, что не сообщил подробностей. Теперь я буду сочинять, а он пусть подстраивается. Извините, Ваше Стервятничество, безвыходная ситуация.
- Из девятой армии я, - отчаянно вру Труру. - Горный интернат.