Виликус растирает густую мыльную пену по щекам и берется за станок.
- Интересно, - тянет он и без интонаций искусственного голоса это слышится странно, - там провалы были по наборам, закрыть их до сих пор пытаются. Восемнадцать циклов, говоришь? Уж не самого ли мастера выпускник?
Иногда удача и меня ласково целует в макушку. Хотя виликус мог и ловить на лжи таким образом. Придется рисковать:
- Его самого.
Трур ведет бритвой по шее снизу вверх, оставляя дорожку гладко выбритой кожи. Одно из тех занятий, которое я никогда не смогу сымитировать, притворяясь мужчиной.
- Как он там поживает? По-прежнему невыносим?
- А как же, - хрипло отвечаю я. - Зверствует на тренировках, жжет свои сандаловые палочки и сушит карамель в бумажном пакете.
Виликус хохочет, резко убрав бритву от горла. Смех гортанный, раскатистый, синтезатор речи гудит на пиковых уровнях громкости
- Помню, как резал ту карамель, - рассказывает Трур, прополаскивая станок под струей воды. - Бруски должны быть совершенно одинаковыми. Чуть ножом вильнешь, и мастер возвращает переделывать. Я неделю питался бракованной карамелью, пока не научился резать ее идеально.
Вполне в духе грозного начальника интерната. Улыбаюсь под маской и спрашиваю:
- А ты давно выпустился?
- Тридцать семь циклов назад, - отвечает виликус. Глаза округляю от удивления и слышу новый взрыв смеха. - Да, я так же стар, как наш генерал. Можешь не считать в уме, тренировались мы вместе.
Выросли в одном интернате, Трур - виликус на протезах и с имплантами, а Наилий с Марком стали генералами. Чудны твои игры, Вселенная. От тяжелой мысли опускаются плечи, с усилием цепляю улыбку на лицо и бодро спрашиваю, играя восторженного мальчишку:
- Здорово, наверное, есть что вспомнить. Никто вот так с генералом близко...
- Да уж, - усмехается Трур, - но пересекались мы редко. На седьмом цикле меня привезли в интернат, а Наилий уже там был с рождения. Вся его группа тренировалась отдельно. Генетические эксперименты, идеальные солдаты. В свои восемь они умели то, что нам и не снилось. Окрестные горы излазили вдоль и поперек. Нычки у них там были, схроны с полезной и запрещенной всячиной из деревни. Мы завидовали и надеялись, что догоним их в мастерстве хотя бы к выпуску, но нет. Лабораторные мальчики так и остались недосягаемыми вершинами.
- Понимаю, - вздыхаю я, хотя никогда не смогу понять. Не росла в интернате, чужую жизнь на себя примерила, - у меня дома плакат висит с фотографией Его Превосходства. Смотрел на него каждый день. Думал, что вырасту и стану таким же.
- Вырастешь еще, - ободряюще кивает виликус, - только дурь из башки выветрится. Много ее там.
Еще бы. Целый психиатрический диагноз и шесть духов. До инсценировки собственной смерти додумалась, а теперь заперта внутри рабочего комбинезона, и придется мне всю погребальную церемонию мыть, чистить и стирать. Не отпустит меня Трур, не позволит лентяйничать. Виликус выключает воду и вытирается полотенцем.
- Пойдем, суматошный день сегодня будет. Успеть нужно вылизать особняк к приходу гостей.
- А что случилось? - тщательно изображаю удивление.
- Женщина у генерала умерла, - сухим тоном синтезированного голоса отвечает Трур, - говорят, что отравилась. Молодая совсем, еще жить да жить, зачем? Шептались, что с головой не все в порядке было, но теперь-то что? Саркофаг и белое платье. Кому лучше сделала?
Смотрит на меня, а я отворачиваюсь. Будто уже сижу с ним без маскировки и слушаю упреки. Да, это я все придумала ради пророчества и новой тройки. И мне мучительно необходимо присутствовать на собственных похоронах. Что ж, придется еще немного расширить легенду.
- Тиберий? - трогает за плечо виликус.
- Знал я ее, - сочиняю на ходу, словно снимая информацию из-за потенциального барьера, как умеют делать Поэтесса и Маятник, - меня мать специально в горный интернат отдала, а до этого я на равнине жил. По соседству с Вестой. - Называю свое самое первое имя, ныряя в темные воды похороненных воспоминаний. Трур замирает рядом со мной, склонив голову на бок. - Дружили мы, часто играли вместе. Она мне письма в интернат писала, все приехать обещала, да бедно они жили. Мать ее так и не отпустила. А на пятнадцатом цикле письма приходить перестали. Я почти в любви признался, а она забыла про меня.
Хлюпаю носом, входя в роль и чувствую, как несет в творческом порыве. Мне бы книги писать, а не анкеты для классификации цзы’дарийцев составлять.
- И я думал, что забыл, пока не увидел ее в телевизионной панели на балу с генералом. Уже здесь, на равнине, когда под маской оказался. Чуть не бросился в особняк, чтобы найти ее, дурак, но вовремя остановился. Куда мне с секретностью? А потом сообщили, что в виликусы переводят. Я чуть с ума от счастья не сошел. Поговорить нельзя, но думал, что хотя бы посмотрю на неё издали. Прибыл в особняк, а она...