Чужие широты. По колено в снегу – не бывало. Так случилось. Покрылось песками лето. Страна кенгуру не забывала о прошлом, пуская тебя билетом. Счастливым, конечно. Чтоб после рассказывать – жил, ходил на рифы, писал роман о чем-то. Не вспомнят – о чем. И какого черта! – Заметят, что ждал Волну, не смеясь, шутил.
Я напишу тебе, как Дуняша зовет купаться. Как уши цепляют репей, а в глазищах – хитрость. Как облака – бантики лета – снятся, развязываясь до неприличья на самобытность.
Вспомнюсь тебе по-разному, но всегда – в России. Где только-только ольха от тепла шалеет. И верба бросает серьги под небом синим, где каждый аллергик от первой пыльцы хмелеет.
А ты не полюбишь мясной пирог. Читала, он странный у них: с гороховой мутной жижей. Можно конечно попробовать для начала. Каждый пятнадцатый – по статистике – выжил. Шучу. Чтоб вкус заглушить – жители улыбаются. Байки травят, мол, у Билла он всяко лучший. Я вот думаю, мухи не ошибаются. А пятьдесят миллионов – особый случай.
Тебе наперед тихо скажут – «спасибо» – «та». В сексе прикосновения неизбежны. Это как похороны – не суета. Рукопожатие не очень нежно. Вот и три случая. Телесный контакт предусмотрен знаком визит-внимания. Три оправданья, как старый пещерный акт нелепо обставленного назидания.
В письмах не будет главного – как ты? Я же хожу по-прежнему: вверх ногами. Жду фотографий – рифов своей мечты с рыбами-солнце для девушки-оригами.
Всё по-прежнему. Хорошо, что деньПрожит тихо. Сжата архитектура.Пояс верности улиц и старых стенДля кого-то точечная натура.
Оборачиваюсь, чтобы запоминатьДаже дворников лица, – в своем уме ли, —Для того, наверно, чтоб точно знатьЗдесь была такого-то дня недели.
Смята простынь. В гостинице ни души.«Исаакия» купол – крыла латыни:Так все правильно, что достойно лжи.Золотое сечение – в пасть гордыне.
За соседним столиком в завесь дым,Вьётся мысль богемы – ночная фуга.Быстро любят и быстро зовут своим,Говоря, что точка – начало круга.
Ни идей, ни ритма. И пыл остыл.Словно черти играют в очко и покер.Разговоры извилин – вернулся, былВ населенном пункте с названьем Похер.
Извини за молчание. Что сказать.У судьбы свои думы. Давно разлукаЗеленеющей бронзой сковала стать.Так поет тетива тугого лука.
Отдаю всё должное. По слогам.Каждой буквой – шпилем в небес утробу.От избытка мыслей, что я не тамИногда язык примерзает к нёбу.
Когда снег заметет,Когда выпито будет вино,И огонь от каминаСтанет щедр на вниманье и ласку,Ты подумаешь, чтоВсе и было предрешеноИ еще сочинишьСо счастливой развязкою сказку.
Все зачтется. И это.И в кратерах тихой луныНе поселятся люди:Им нечего делать на лунах.Очень хочется знать,Что мы просто кому-то нужныВ желтоватых от сумерекКаменных дюнах.
На углу ПоварскойМы пройдемся и даже споем,И зажгутся огниСамым радостным, преданным светом,Только где-то внутриВсе стучит и стучит метроном.Мне его не понятьВисокосным рябиновым летом.
Мамочка, да, я снова ругаюсь матом
Мамочка, да, я снова ругаюсь матом.Не потому что его люблю. Отнюдь.Просто живу не там. И с таким домкратомЕсть вероятность понять основную суть.
Я никогда не любила стихи. Сказалось.Это проклятье и слабость на сотню лет.Просто однажды что-то там показалось.Нужным кому-то. А всё суета сует.
Дом наполняется силой не только мысли.Порохом пахнет и смазкой совсем иной.И синяки на предплечье отдачей жизни.Всё в пересносном, знаешь, до запятой.
Всякий глагол не к месту звучит натужно.Как провести сравненье – что есть и кто?Вот говорю спокойно: привет, оружье.Это поэт с тобой, а не хрен в пальто.
Хочешь, скажу, как прилетают стаи,Как сохранила образ, что виден всем.Мне неприятна мысль, что поэт кончаетПлохо. Не в этом смысле, а на совсем.
Тысячи пальцев выводят: пришел февраль.Передают, что угодно в одном и этомВсе свои замыслы. Мне же до чёрта жальЗвуков далёкой одноколейки летом.
И до тебя это кто-то уже сказал.Хочется большего, и не одним моментом.Необходимость в том, что всегда искалВдруг застревает в горле сухим абсентом.