– - Присядь, князь Василий, и напиши мне все имена и все обстоятельства этого дела, так, как ты мне теперь сказал.
Борис встал, и, пока Шуйский писал, он прохаживался медленно по комнате.
– - Готово, государь! -- сказал князь Шуйский, встав со стула.
Государь остановился, посмотрел на Шуйского и сказал:
– - Это злодейский умысел моих врагов, чтоб нарушить мое спокойствие, чтоб устрашить меня. Но если б земля разверзлась под моими ногами и небо обрушилось -- погибну, но не устрашусь! Ты знаешь меня, князь Василий!
– - Великий государь! -- отвечал князь Шуйский,-- нет сомнения, что это умысел твоих недоброжелателей. Открой нам их имена, и если б между ними был родной брат мои, я растерзаю его собственными руками в глазах твоих. Казнь и гибель изменникам!
– - Нет, князь Василий,-- сказал государь,-- возлагая царский венец на главу мою, я клялся не проливать крови, наказывать преступников мерами исправительными, делиться с бедными последнею рубахою и собственностью моею награждать верную службу. Я сдержал клятву. Не хочу губить моих врагов: они мне не страшны при любви народной, при усердии верных моих бояр. Но хочу открыть источник злого умысла, чтоб пресечь его в самом начале для блага общего, для спокойствия России. Я не думаю о себе, князь Василий: мне дорого спокойствие России.
– - Ты -- Россия, государь!-- отвечал князь Шуйский.-- Что значит семья без отца? Без пастыря овцы не стадо. Одна твоя спокойная минута -- годы счастья для России. Осмеливаюсь умолять тебя, государь, именем отечества истреби с корнем враждебные тебе роды. Повели, я сам буду первым исполнителем твоей воли! -- При сих словах князь Шуйский бросился в ноги государю и снова воскликнул: -- Умоляю тебя, позволь изгубить злодеев, которые осмеливаются восставать противу спокойствия нашего отца, нашего государя законного!
– - Встань, князь Василий,-- сказал государь,-- похваляю тебя за усердие к престолу и благодарю за любовь ко мне, но не хочу прибегать к средствам жестоким; России надобно отдохнуть после ужасов Иоаннова царствования. Мои средства -- кротость и любовь. Опасность не так велика, как ты думаешь. Это сказка, сплетенная злыми людьми и пересказываемая глупыми, праздными и легковерными. Поговорят и позабудут! Ты сам был на следствии в Угличе, ты знаешь лучше других, остался ли в живых царевич Димитрий.
– - Великий государь! -- сказал с жаром Шуйский,-- я своими глазами видел окровавленное его тело, своими руками ощупал глубокую язву в горле, держал нож, смывал кровь…
– - Довольно, довольно! -- воскликнул Борис, побледнев и содрогнувшись.-- Ты должен свидетельствовать в истине смерти царевича, если будет нужно.
– - Головою моею отвечаю!-- сказал князь Шуйский.
– - Теперь ступай домой с Богом, князь Василий,-- сказал государь,-- и до времени не говори никому ни слова.
Шуйский поклонился царю до земли и вышел. Борис позвал сторожевого постельника.
– - Пошли конного человека к боярину Семену Никитичу Годунову, чтоб он немедленно явился ко мне,-- сказал государь. Когда постельник вышел, Борис Федорович стал на колени перед образом и начал усердно молиться и класть земные поклоны.
Семен Никитич Годунов, дальний свойственник царя Бориса Федоровича, имел звание боярина и окольничьего, но не занимал никакой особенной должности, а был употребляем государем в различных делах. У Бориса Федоровича не было вовсе любимцев; никто не пользовался особенною его доверенностью. Он осыпал многих бояр своими царскими милостями; казна его была для всех открыта, но сердце затворено. Он иначе не беседовал с боярами, как при свидетелях, и поодиночке допускал к себе только по делам людей должностных. Никто не мог похвалиться предпочтением при дворе, царскою дружбою, привязанностью. Борис щедро наградил прежних друзей своих, помогавших ему к возвышению, но не терпел их при себе; не хотел, чтоб они были свидетелями его величия и припоминали ему прежнее состояние. Самые ближние бояре и царедворцы знали и видели Бориса Федоровича только как государя и никогда не проникали в подробности частной его жизни, не знали Бориса как человека, не делили с ним ни радостей, ни печалей. Царь Борис казался всем выше смертного: являлся всегда в царском величии и с одинакою важностью в делах и на пиршествах. Только жена, сын и дочь проникали в глубину души Борисовой. Для них только пылала нежная любовь в сердце угрюмого царя. Пред ними только Борис не скрывал ни радостей своих, ни надежд, ни печалей, ни опасений. Из всех родственников своих и свойственников, которых судьба тесно соединена была с его участью, Борис более употреблял боярина Семена Никитича Годунова, не по особой к нему любви или доверенности, но по непреклонности и суровости его нрава и по точности, с какою он исполнял царские поручения. Боярин Семен Никитич был нелюбим боярами и народом за свою жестокость и гордость. Все, что делалось дурного, приписывали наущениям Семена Никитича; всякое крутое или жестокое исполнение воли царской почитали делом боярина, вопреки царскому желанию. Царь Борис Федорович в семейном своем кругу называл в шутку Семена Никитича своею палкою. На просьбы царевича Феодора удалить от важных дел боярина, ненавистного народу, Борис Федорович отвечал: "Он мне нужен как яма, куда сливается народная ненависть, не касаясь меня. Другие мои вельможи похищают у меня сокровище мое, любовь народную, а мой Семен Никитич копит его для меня и отдает с лихвою. Без зла нельзя обойтись для самого добра. И Господь Бог терпит дьяволов! Так пусть же Семен Никитич будет при мне земным сатаною, если меня называют земным Богом. Я держу его на привязи и спускаю тогда только, когда нужно злом истребить зло. Он мне самому гнусен -- но пригоден. Немецкий доктор мой говорит, что лютейшим ядом излечивают тяжелые недуги".-- Так говорил и так думал о боярине Семене Никитиче царь Борис, а в народе завидовали счастью боярина Семена Годунова, думая, что он пользуется любовью и доверенностью государя!
Боярин Семен Никитич немедленно явился к царю. На зверском лице его изображалось беспокойство, смешанное с любопытством. Он поклонился царю и в безмолвии ожидал повелений.
– - На, прочти это! -- сказал государь, подавая боярину бумагу, написанную князем Васильем Ивановичем Шуйским. Бледное, сухощавое, покрытое морщинами лицо боярина Семена Никитича покрылось багровыми пятнами. Впалые глаза засверкали, и тонкие, едва приметные синеватые губы скривились. Злобная улыбка показалась на устах, как молния пред громом. Бумага дрожала в его руке. Царь Борис отвратил взоры от своего поверенного: страшно было смотреть на него!
– - Ну, что скажешь, Семен Никитич? -- спросил государь, когда боярин прочел бумагу и вперил в него свои кровожадные взоры.
– - Всем один конец,-- отвечал боярин,-- камень на шею да в воду, начиная с князя Василья. Все детки одной наседки.
– - Ты с ума сошел, Семен! -- воскликнул Борис.-- Скажи, что ты в самом деле думаешь об этом?
– - Другой мысли у меня нет,-- сказал боярин,-- как схоронить злые языки вместе с злою молвой.
– - Это невозможно! -- возразил Борис.-- Ведь это молва народная. Виноват ли тот, кто слыхал? А может быть, таких наберется много, что слышали противу своей воли. Надобно сделать розыск и добраться до тех, которые распустили вести. В противном случае виноват и ты, что слышал от меня.
– - Если б я услышал эту весть от другого, то на месте убил бы изменника,-- отвечал боярин.-- Так каждый должен был сделать, а кто не сделал -- виноват!
– - Помилуй, Семен, да ведь на это есть закон,-- возразил государь.-- Самоуправство гибельнее всех злоумышлении, потому что оно оправдывает злые умыслы.
– - Злоумышление противу особы государя -- вне закона,-- отвечал боярин.
– - Это правда, но надобно отыскать виновных, а не кидаться, как бешеному, на встречного и поперечного. Надобно порасспросить все лица, о которых упоминается в записке князя Василия, исключая самого князя.
– - Позволь спросить, государь, а почему же не начать с князя Василия? -- примолвил боярин.