Он стоял в больничном коридоре, в чужом халате поверх грязной куртки, с чужими следами крови под ногтями, с чужой болью в груди, и смотрел в одну точку на стене. Там висела табличка «Запасный выход». Белая, с зеленой стрелкой, указующей вниз.
Выхода не было.
— Дима, — Тая вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая тушь по щекам. Голос ее дрожал, но в нем уже появилась та самая сталь, за которую Марк когда-то и выбрал её. — Иди к ней. Сейчас. У тебя пять минут.
Дима помотал головой. Медленно, отрицательно, как заводной игрушечный медведь, у которого села батарейка.
— Нет... — прошептал он. — Я боюсь, Тая. Не шрамов, не крови, не бинтов. Я боюсь посмотреть на то, что я натворил. Я боюсь увидеть её — и не выдержать. Я боюсь, что посмотрю в её лицо и сойду с ума прямо там, у койки.
Он сполз спиной по стене, медленно, как больной, как столетний старик, у которого больше нет сил держаться прямо. Упёрся головой в колени, обхватил их руками, сжался в тугой, болезненный комок.
Друзья стояли над ним, смотрели сверху вниз, и ничего не говорили. Марк положил тяжелую ладонь ему на плечо — не тряс, не тормошил, просто держал, давая опору. Егор замер рядом, стиснув челюсти. Тая прикусила губу, сдерживая новый приступ рыданий.
Все всё понимали.
— Димка, — сказал Марк. Голос его звучал глухо, сдавленно, как из бункера. — Я схожу с доктором, договорюсь о переводе. Тут рядом есть отличный ожоговый центр. Сделаем все быстро. Ты только держись, слышишь?
Дима не отвечал. Сидел, уткнувшись лицом в колени, и молчал.
— Димон, — Егор шагнул ближе, наклонился, пытаясь заглянуть в глаза. — Ты завтра будешь с ней? Когда очнется?
Дима отрицательно покачал головой. Медленно, обреченно.
— Я боюсь, пацаны, — прошептал он еле слышно, почти беззвучно. — Первый раз в жизни я так боюсь. Я под пулями — не боялся. В разборки лез, когда шансов ноль было, — не боялся. Смотрел в глаза людям, которых отправлял на тот свет, — ни разу не дрогнул. А сейчас... Я не могу. Я посмотрю на неё — и рассыплюсь. На атомы. Меня потом не соберет никто.
Он поднял голову, посмотрел на Таю. Глаза у него были абсолютно сухими — и от этого еще страшнее. Лучше бы он плакал. Лучше бы орал, бился в истерике, рвал на себе волосы. Это было бы нормально. А эта мёртвая, выжженная пустота — она пугала больше всего.
— Тая, пожалуйста... — голос его сорвался. — Побудь с ней завтра. Я... я только хуже сделаю. Я причинил ей столько боли, что одного моего присутствия будет достаточно, чтобы добить ее окончательно. Пожалуйста.
Тая смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула.
— Хорошо, Дима, — сказала она тихо. — Я буду с ней. Я не оставлю ее.
Они просидели в тишине еще несколько минут. Скорбное, тяжелое молчание висело в воздухе, как плотный туман, в котором тонут звуки, мысли, чувства. Марк ушёл договариваться о переводе. Егор курил в открытое окно, пуская дым в дождь, который все никак не кончался. Тая сидела на корточках рядом с Димой, держала его за руку и молчала.
А потом Дима резко поднялся. Рвано, порывисто, как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет.
— Я пойду, — сказал он. — Посмотрю на неё. Хотя бы одним глазом. Хотя бы издалека.
Он пошёл по коридору. Сначала быстрым, решительным шагом, почти бегом. Потом, приближаясь к двери интенсивной терапии, замедлился. Шаг за шагом, метр за метром, он сбавлял скорость, словно шёл против мощнейшего течения, которое тащило его назад, в спасительную темноту лестничной клетки, где можно спрятаться, забиться в угол и не видеть этого. Никогда не видеть.
Он шёл как парализованный. Каждый шаг давался с мукой, с болью, с надрывом. Ноги налились свинцом, руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он остановился перед дверью. Ручка — холодная, металлическая, гладкая — обожгла ладонь.
Он открыл.
И увидел страшное.
Его маленькая девочка. Его любимая Риточка. Его Призрак, его проклятие, его искупление, его единственная, неповторимая, выстраданная, обретённая и тут же потерянная любовь — лежала на больничной койке, укрытая казённой, белой, жёсткой простыней, и была похожа на восковую куклу, на неудачную скульптуру, на жертву войны, которую некому хоронить.
Вся в бинтах. Лицо замотано так, что видны только глазницы, запавшие, синюшные, и губы — бледные, потрескавшиеся, без кровинки. Левая сторона головы скрыта под толстым слоем марли, пропитанной каким-то бурым лекарством, и этот компресс, эта повязка закрывает половину лица — щеку, висок, ухо, часть шеи. Ссадины, синяки, гематомы — синие, фиолетовые, желтеющие по краям — расползлись по видимым участкам кожи безобразными, уродливыми пятнами. Из вены торчит катетер, приклеенный полоской пластыря, от него тянется тонкая, прозрачная трубка к капельнице, где мерно, капля за каплей, стекает в её измученное тело спасительный раствор. Рядом — монитор, пикающий ровно, спокойно, без паники. Пульс — в норме. Давление — в норме. Сатурация — в норме.