Виктор попытался снова ударить ножом, но Дима просто перехватил его руку в районе запястья. Раздался звук, от которого даже у бывалого наёмника пошли бы мурашки — кости Виктора лопнули, выходя наружу белыми осколками. Виктор закричал, но Дима ударом колена в живот выбил из него весь воздух.
Дима перехватил выпавший нож Виктора.
— Тебе нравилось смотреть, как другие страдают? — голос Димы был тихим, лишенным всяких человеческих чувств.
Дима вогнал нож в плечо Виктора, медленно проворачивая лезвие, чувствуя, как сталь скрежещет по кости. Виктор выл, извиваясь, но Дима держал его мертвой хваткой.
— Это за каждый день её молчания.
Дима выдернул нож и всадил его в бедро Виктора, перерезая связки. Виктор рухнул на колени.
— Это за каждую слезу, которую ты из неё выжал.
Затем Дима схватил Виктора за голову, заставив его смотреть в глаза.
— А это за то, что ты заставил её снова уйти в темноту.
Дима не стал убивать его быстро. Он начал методично ломать ему пальцы, один за другим. Хруст. Крик. Хруст. Всхлип. Виктор умолял, он ползал в грязи, захлебываясь в собственных соплях и крови. Он больше не был «хозяином». Он был куском скулящего мяса.
В конце Дима просто взял его за шею и начал сжимать. Медленно. Он смотрел, как лопаются сосуды в глазах Виктора, как его лицо становится багровым, а затем синюшным. Виктор судорожно цеплялся пальцами за руки Димы, оставляя кровавые борозды, но Дима был непоколебим. Он сжимал пальцы до тех пор, пока хрящи гортани не превратились в крошево.
Дима отбросил тело. Оно упало в грязь, бесформенное и жалкое. Виктор был мертв. Окончательно и бесповоротно.
Дима стоял над телом Виктора еще несколько секунд. Дождь методично смывал кровь с его лица, но не мог смыть ту липкую, первобытную тьму, что осела на дне зрачков. Он не чувствовал торжества. Только пустоту, тяжелую, как свинец, и холод, пробирающий до костей. Его руки дрожали — не от слабости, а от остаточного напряжения, от того, как легко под его пальцами хрустнула жизнь человека, считавшего себя хозяином мира. Его раненая рука висела плетью, кровь продолжала капать на землю, смешиваясь с грязью и кровью Виктора.
Он развернулся и пошел обратно к Рите. Грязь чавкала под берцами, ветки елей хлестали по лицу, оставляя соленые полосы, но он видел только её.
Рита всё так же стояла на поляне. Ветер трепал её тонкую одежду, промокшую насквозь. Она не пыталась укрыться, не пыталась уйти. Она была похожа на хрупкое дерево, которое уже погибло внутри, но всё еще держится корнями за отравленную почву. Дима подошел к ней почти вплотную. В воздухе пахло озоном, мокрой хвоей и тем специфическим металлическим запахом крови, который теперь, казалось, исходил от него самого.
Она всё так же стояла у дерева. Она не видела его. Она не видела смерти своего мучителя. Она была в пустоте.
Дима подошел к ней. Он старался не пугать её, его движения были осторожными, почти нежными. Он протянул здоровую руку, коснулся её щеки.
— Рита... — позвал он шепотом. — Всё кончено. Его больше нет. Я здесь.
Она не повернула головы. Её взгляд был прикован к черному провалу леса, куда ушел Виктор и откуда вернулся только Дима. На её лице не было ни облегчения, ни радости. Только застывшая маска ужаса, которая, казалось, вросла в её черты навсегда.
В этом взгляде Дима увидел руины. Там не было той Риты, которую он любил. Там была тень, выжженная земля, на которой не скоро что-то вырастет. Но в глубине этой пустоты мелькнула крохотная искра узнавания. Как будто она увидела знакомый берег, находясь посреди океана.
Она протянула руку. Её пальцы дрожали так сильно, что она едва могла ими управлять. Она коснулась его ладони. Холодная. Мертвенно холодная кожа. Дима не шевелился. Он боялся даже дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие. Рита медленно сжала его пальцы своими. Хватка была слабой, но она не отпускала.
— Пойдем, — прошептал он. — Нам надо уходить. Дом горит. Скоро здесь будут все.
Дима подхватил её на руки, превозмогая слабость от потери крови. Она была легкой, как бумажный лист. Он шёл через лес, ориентируясь на зарево пожара.
Особняк умирал красиво и страшно. Огромные языки пламени, жадные, оранжево-красные, вырывались из окон второго и третьего этажей, облизывая белоснежные колонны, которые теперь чернели и трескались от жара. Крыша уже частично обвалилась, выбрасывая в небо мириады искр, похожих на злой рой огненных насекомых. Грохот обрушений, звон лопающихся стекол и рев огня сливались в инфернальную симфонию. Особняк «Монте-Роза» полыхал. Пламя вздымалось к небу, пожирая всё: позолоту, шелк, зеркала и память о преступлениях. Черный дым закрывал звезды.