Выбрать главу

— Дима! — Тая обняла его крепко, по-родственному, прижимаясь всем телом, чувствуя, какой он напряжённый, какой каменный, какой чужой самому себе. — Слава богу, слава богу, вы вернулись...

Дима на секунду замер — всего на секунду, — потом обнял её в ответ свободной рукой. Второй он продолжал сжимать ладонь Риты, и эта рука была единственным, что держало его в реальности.

— Вернулись, Конфетка, — хрипло сказал он, и голос его звучал так, будто он неделю не пил, не ел, не спал. — Все вернулись.

— Ты тоже ранен? — Тая кивнула на его перевязанную руку, на бинты, проступающие сквозь рукав куртки.

— Мелочи! — Дима попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной, вымученной. — Нас уже заштопали, Конфетка. Всё пучком.

Марк, увидев это, мгновенно подошёл к ним, нахмурившись, как грозовая туча. Аккуратно, но настойчиво отодвинул Таю от Димы, притянул к себе за талию, собственнически, ревниво, по-хозяйски.

— Ах! Точно! — Тая ударила себя по лбу ладошкой, в знак того что она поняла, что нельзя обнимать Диму, что это табу, что это вызовет у Марка приступ ревности, и засмеялась. Засмеялась так искренне, так звонко, так по-настоящему, что улыбки невольно поползли по лицам всех, кто это слышал.

Даже Егор, сидевший в машине, скривил губы в подобии улыбки. Даже Дима на секунду расслабился. Даже Марк перестал хмуриться и поцеловал её в макушку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тая подошла к Егору, который уже выбрался из машины и стоял, прислонившись к капоту, глядя куда-то в сторону.

— Егор! Ну ты-то хоть цел? — оглядела она его с ног до головы, проверяя, нет ли ран, крови, бинтов.

Егор чмокнул её в макушку, когда она обняла его, и сказал:

— В этот раз я без дыр, Тая. Пронесло.

И улыбнулся. Но улыбка была странная — неживая, какая-то вымученная, словно он заставлял себя это делать.

А сам смотрел не на неё, не на Марка, не на Диму — на двери дома Орловых. Туда, от куда ещё недавно выбежала бы его дикая Лисица и треснула ему по затылку.

Тая проследила за его взглядом и вздохнула.

— Она уехала, Егор. Сегодня рано утром. Я предупреждала тебя. Ты не позвонил... — в голосе её звучала печаль, смешанная с лёгким укором.

— Ну и заебись! — слишком бодро, слишком наигранно ответил Егор. — То, что мне и нужно было, Тая!

Он подмигнул ей и выдавил из себя неестественную, вымученную улыбку, которую все заметили. Все до единого. И переглянулись между собой, но спорить с Егором не стали. Знали: если он закрылся, достучаться невозможно.

Тая посмотрела на Риту.

Та стояла, не двигаясь, глядя куда-то в пустоту, мимо всех, сквозь всех. Ни взгляда на Таю, ни эмоций, ни намёка на узнавание. Ничего. Абсолютно, безнадёжно ничего.

— Рита... — тихо позвала Тая, подходя ближе и беря её руки в свои тёплые ладони. — Риточка, ты меня слышишь? Это я, Тая.

Рита медленно перевела на неё взгляд. Почувствовала тепло — единственное, что пробивалось сквозь броню пустоты. Посмотрела на Таю.

Пустой.

Абсолютно пустой взгляд.

Смотрела и не видела. Или видела, но не узнавала. Или узнавала, но не могла ответить.

— Она не... — начала Тая, но осеклась, потому что горло перехватило спазмом.

— Потом, — жёстко сказал Дима. — Всё потом, Тая. Не сейчас.

Тая кивнула, сглотнув комок в горле, который душил её, не давая дышать. Отошла к Марку, который тут же притянул её к себе, обнимая, успокаивая.

Дима повернулся к Рите, взял её за руку и повёл в дом. Она пошла послушно, как ребёнок, как тень, как та, кто потеряла себя и не надеется найти.

— Я завтра зайду, — крикнула Тая вслед. — Буду приходить каждый день, Дима, и не пытайся отговорить! Слышишь?

Не оборачиваясь, он ответил:

— Хорошо, Конфетка. Но не сегодня.

Дверь закрылась за ними, отсекая внешний мир, отсекая прошлое, отсекая надежду.

---

Внутри дом пах свежей краской и новой мебелью — тем особенным запахом начала, который обычно вселяет оптимизм. Но сейчас он казался чужим, неуютным, холодным.

Дима провёл Риту через гостиную, мимо огромного дивана, мимо камина, мимо картин на стенах — через коридор, в ванную комнату. Большую, светлую, с огромной белой ванной на львиных ножках, с мраморной столешницей и зеркалами в полстены.

— Сейчас, — сказал он, усаживая её на мягкий пуф. — Сейчас всё сделаем. Потерпи немного.

Он включил воду, регулируя температуру. Горячая, почти обжигающая. Ей нужно было смыть с себя всё — чужой макияж, чужую жизнь, чужие прикосновения, чужой запах. Всё, что напоминало о Саде. Всё, что делало её Луной.