— Дима! — Тая обняла его крепко, по-родственному, прижимаясь всем телом, чувствуя, какой он напряжённый, какой каменный, какой чужой самому себе. — Слава богу, слава богу, вы вернулись...
Дима на секунду замер — всего на секунду, — потом обнял её в ответ свободной рукой. Второй он продолжал сжимать ладонь Риты, и эта рука была единственным, что держало его в реальности.
— Вернулись, Конфетка, — хрипло сказал он, и голос его звучал так, будто он неделю не пил, не ел, не спал. — Все вернулись.
— Ты тоже ранен? — Тая кивнула на его перевязанную руку, на бинты, проступающие сквозь рукав куртки.
— Мелочи! — Дима попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной, вымученной. — Нас уже заштопали, Конфетка. Всё пучком.
Марк, увидев это, мгновенно подошёл к ним, нахмурившись, как грозовая туча. Аккуратно, но настойчиво отодвинул Таю от Димы, притянул к себе за талию, собственнически, ревниво, по-хозяйски.
— Ах! Точно! — Тая ударила себя по лбу ладошкой, в знак того что она поняла, что нельзя обнимать Диму, что это табу, что это вызовет у Марка приступ ревности, и засмеялась. Засмеялась так искренне, так звонко, так по-настоящему, что улыбки невольно поползли по лицам всех, кто это слышал.
Даже Егор, сидевший в машине, скривил губы в подобии улыбки. Даже Дима на секунду расслабился. Даже Марк перестал хмуриться и поцеловал её в макушку.
Тая подошла к Егору, который уже выбрался из машины и стоял, прислонившись к капоту, глядя куда-то в сторону.
— Егор! Ну ты-то хоть цел? — оглядела она его с ног до головы, проверяя, нет ли ран, крови, бинтов.
Егор чмокнул её в макушку, когда она обняла его, и сказал:
— В этот раз я без дыр, Тая. Пронесло.
И улыбнулся. Но улыбка была странная — неживая, какая-то вымученная, словно он заставлял себя это делать.
А сам смотрел не на неё, не на Марка, не на Диму — на двери дома Орловых. Туда, от куда ещё недавно выбежала бы его дикая Лисица и треснула ему по затылку.
Тая проследила за его взглядом и вздохнула.
— Она уехала, Егор. Сегодня рано утром. Я предупреждала тебя. Ты не позвонил... — в голосе её звучала печаль, смешанная с лёгким укором.
— Ну и заебись! — слишком бодро, слишком наигранно ответил Егор. — То, что мне и нужно было, Тая!
Он подмигнул ей и выдавил из себя неестественную, вымученную улыбку, которую все заметили. Все до единого. И переглянулись между собой, но спорить с Егором не стали. Знали: если он закрылся, достучаться невозможно.
Тая посмотрела на Риту.
Та стояла, не двигаясь, глядя куда-то в пустоту, мимо всех, сквозь всех. Ни взгляда на Таю, ни эмоций, ни намёка на узнавание. Ничего. Абсолютно, безнадёжно ничего.
— Рита... — тихо позвала Тая, подходя ближе и беря её руки в свои тёплые ладони. — Риточка, ты меня слышишь? Это я, Тая.
Рита медленно перевела на неё взгляд. Почувствовала тепло — единственное, что пробивалось сквозь броню пустоты. Посмотрела на Таю.
Пустой.
Абсолютно пустой взгляд.
Смотрела и не видела. Или видела, но не узнавала. Или узнавала, но не могла ответить.
— Она не... — начала Тая, но осеклась, потому что горло перехватило спазмом.
— Потом, — жёстко сказал Дима. — Всё потом, Тая. Не сейчас.
Тая кивнула, сглотнув комок в горле, который душил её, не давая дышать. Отошла к Марку, который тут же притянул её к себе, обнимая, успокаивая.
Дима повернулся к Рите, взял её за руку и повёл в дом. Она пошла послушно, как ребёнок, как тень, как та, кто потеряла себя и не надеется найти.
— Я завтра зайду, — крикнула Тая вслед. — Буду приходить каждый день, Дима, и не пытайся отговорить! Слышишь?
Не оборачиваясь, он ответил:
— Хорошо, Конфетка. Но не сегодня.
Дверь закрылась за ними, отсекая внешний мир, отсекая прошлое, отсекая надежду.
---
Внутри дом пах свежей краской и новой мебелью — тем особенным запахом начала, который обычно вселяет оптимизм. Но сейчас он казался чужим, неуютным, холодным.
Дима провёл Риту через гостиную, мимо огромного дивана, мимо камина, мимо картин на стенах — через коридор, в ванную комнату. Большую, светлую, с огромной белой ванной на львиных ножках, с мраморной столешницей и зеркалами в полстены.
— Сейчас, — сказал он, усаживая её на мягкий пуф. — Сейчас всё сделаем. Потерпи немного.
Он включил воду, регулируя температуру. Горячая, почти обжигающая. Ей нужно было смыть с себя всё — чужой макияж, чужую жизнь, чужие прикосновения, чужой запах. Всё, что напоминало о Саде. Всё, что делало её Луной.