Выбрать главу

Пока вода набиралась, он помог ей раздеться. Медленно, осторожно, не позволяя себе никаких лишних мыслей, никаких лишних эмоций. Она позволяла. Стояла, как кукла, и позволяла делать с собой всё, что угодно. Даже не вздрогнула, когда прохладный воздух коснулся кожи.

Когда ванна наполнилась, Дима помог ей залезть внутрь. Горячая вода обожгла кожу, но Рита даже не вздрогнула. Просто сидела, глядя в одну точку на стене, пока Дима брал мягкую губку и наливал на неё гель с запахом лаванды.

Он мыл её бережно, как самую дорогую вещь в своей жизни. Как моют драгоценную вазу, которая может разбиться от неосторожного движения. Смывал с неё чужой запах, чужую косметику, чужую жизнь. Каждое движение было наполнено такой нежностью, такой болью, такой любовью, что у него самого щипало глаза.

Волосы — длинные, спутанные, потерявшие блеск — промыл шампунем дважды, пока они не заскрипели от чистоты, пока не стали снова мягкими и шёлковыми.

Потом взял ватный диск и начал осторожно смывать золотую краску с её шрама. Ту самую, которой её украсили в Саду. Ту самую, которая должна была сделать её уникальной. Ту самую, которая была печатью рабства.

Краска сходила медленно, неохотно, открывая то, что было под ней. Дима смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается, переворачивается, разрывается на части.

Без золота, без грима, без подсветки шрам выглядел страшно. Неровный, рваный, багрово-розовый рубец, который шёл от виска по скуле, пересекая щёку, уходя к уху. Настоящий. Живой. Её боль, её шрам, её история. Их история.

И он не знал, как она отреагирует на него, когда придёт в себя. Увидит ли в зеркале чудовище? Испугается ли? Возненавидит ли его за то, что не уберёг?

— Прости меня, — прошептал он, смывая последние золотые блёстки, которые кружились в воде, как блёстки разбитой мечты. — Прости, что не уберёг, родная. Прости за всё.

Рита молчала. Смотрела на стену перед собой.

Дима вытер её мягким полотенцем — большим, пушистым, тёплым. Помог надеть чистую пижаму — мягкую, тёплую, свою. Она утонула в ней, стала маленькой и беззащитной. Повёл в спальню, уложил на кровать, укрыл одеялом — пуховым, лёгким, невесомым.

— Спи, — сказал он. — Я рядом. Никуда не уйду.

Она закрыла глаза. Просто закрыла, без слов, без эмоций, без благодарности. Но уснула. Провалилась в сон, как в чёрную яму, как в небытие, как в ту самую пустоту, которая жила теперь внутри неё.

Дима сидел рядом в кресле, глядя на неё, и не мог оторваться. Живая. Здесь. Его. Дышит. Сердце бьётся.

Только где-то глубоко внутри неё не было никого.

---

Утро пришло слишком быстро, ворвалось в комнату золотыми лучами, разбудило птиц за окном, но не разбудило её душу.

Дима почти не спал — дремал в кресле, вздрагивая от каждого шороха, просыпаясь от каждого её вздоха. Рита спала неподвижно, как каменная, как мёртвая, как статуя.

Она проснулась, когда солнце уже стояло высоко. Открыла глаза, посмотрела на потолок. Села. Увидела Диму.

— Доброе утро, — сказал он тихо, боясь спугнуть, боясь нарушить хрупкую тишину.

Она посмотрела на него. Пусто.

Дима вздохнул. Поднялся, чувствуя, как затекло всё тело.

— Пойдём, поешь. Надо поесть, родная.

Он приготовил завтрак — яичницу с беконом, тосты с маслом, свежесваренный кофе. Поставил перед ней тарелку. Рита смотрела на еду, но не прикасалась, словно не понимала, что это и зачем.

— Ешь, — сказал он мягко. — Надо есть, Ритуль.

Она взяла вилку, отломила кусочек яичницы, положила в рот. Жевала механически, глядя в стену, не чувствуя вкуса, не понимая, что делает.

— Вкусно? — спросил Дима.

Она не ответила. Просто продолжала жевать.

Так прошёл день.

Дима сидел напротив неё в гостиной и смотрел. Она сидела на диване и смотрела в стену. Иногда он включал телевизор — она не реагировала. Иногда говорил с ней — она молчала. Иногда кормил — она ела. Иногда водил в туалет — она шла.

Пустота.

Абсолютная, бесконечная, вымораживающая пустота.

На второй день Дима вызвал врача. Лучшего, которого смог найти за бешеные деньги, за огромные связи, за любые обещания. Пожилой мужчина с умными глазами и спокойными руками осмотрел Риту, задавал вопросы, на которые она не отвечала, смотрел в её пустые глаза, проверял рефлексы, слушал сердце.

— Тяжёлый случай, — сказал он Диме на кухне, понизив голос. — Очень тяжёлый. Глубокая психологическая травма, усиленная гипнозом и, скорее всего, препаратами. Она как выключенный компьютер — все функции сохранены, но операционная система не загружается.