— Тихо ты, блядь, Ёж! Чё ты разошёлся сегодня?! — шикнул на него Марк, оглядываясь на лестницу. — Димка услышит!
— Пусть слышит! — огрызнулся Егор, но голос сбавил. — Я правду говорю. И врачи, может, ей помогут. Может, там нужны специалисты, а не просто сидение у стеночки. Таким темпом она его в могилу сведёт. Он хоть и делает вид, что всё заебись и он железный, но мы то прекрасно видим....
Тая смотрела на него с такой обидой, с такой болью, что Егор не выдержал и отвернулся.
— Мне не нравится, Егор, то, что ты сейчас тут вещаешь, — прошипела она. — Совсем не нравится. Ты не имеешь права так говорить.
— Димон! Димон, блядь, для меня важен! — прошипел Егор снова уставившись на Таю. — Его здоровье. Его жизнь. Не она! И думайте, что хотите, я останусь при своём мнении!
— Егор! Рита — женщина, которую Дима любит, которую он выбрал. И ты должен принять её, эту ситуацию и поддерживать. Это подло, ставить друга перед выбором! — напирала Тая.
— Всё, блядь, брэйк! — Марк не выдержав встрял в их перералку . — Хватит! Короче, так. Дальше пусть идёт, как идёт. Ориентируемся на Диму. Если он решит, что нужны врачи — значит, врачи. Если нет — значит, нет. Но за его состоянием следим. Вместе.
Егор лишь махнул рукой и отошёл к окну. Тая посмотрела на него и вздохнула.
За окном догорал закат. Ещё один день прошёл.
Завтра будет новый день. И, может быть, он принесёт хоть какую-то надежду.
Глава 16. МУЗЫКА
Дима не заметил, когда закончилась первая неделя.
Он просто существовал в этом доме, в этой комнате, в этом кресле напротив неё. Время потеряло смысл — дни слились в один бесконечный серый поток, где утро ничем не отличалось от вечера, а вечер — от ночи. Он перестал смотреть на часы, перестал считать дни, перестал ждать чуда. Вернее, ждать не перестал — просто само ожидание стало его естественным состоянием, как дыхание, как сердцебиение, как боль.
Поначалу он думал, что справится. Что любовь сильнее. Что если сидеть рядом, говорить, ждать — она вернётся. Он читал где-то, что любовь творит чудеса. Что вера может сдвигать горы. Что если очень сильно захотеть, то Вселенная услышит.
Хуй там плавал.
Первые три дня он ещё держался. Говорил с ней, рассказывал, вспоминал, надеялся увидеть хоть искру в этих пустых глазах. Он ловил каждый её вздох, каждое движение, каждый намёк на то, что она там. Но к четвёртому дню до него начало доходить.
Она не возвращалась.
Не потому что не хотела. Не потому что не любила. А потому что её там не было. Там, внутри этой красивой оболочки, за этими пустыми глазами, за этим ровным дыханием — никого не было. Пустота. Абсолютная, выжженная, бесконечная пустота.
И он начал понимать.
Понимать, что надежда — это не всегда спасение. Иногда надежда — это яд, который травит медленно, но верно. Каждый день он просыпался с мыслью «а вдруг сегодня», и каждый день ложился с мыслью «а может, уже никогда».
К пятому дню его психика дала первую трещину.
Он поймал себя на том, что сидит и смотрит на неё уже не с любовью — с отчаянием. Что внутри него что-то скребётся, ноет, требует разрядки. Что он злится на неё. На себя. На весь мир. На то, что она здесь, рядом, тёплая, живая — и бесконечно далёкая.
Он хотел кричать. Хотел трясти её за плечи, бить по щекам, орать в это пустое лицо: «Вернись, сука! Ты же там! Я знаю! Я видел!» Но вместо этого он просто сидел и молчал. Потому что понимал: это не поможет. Это только сделает хуже.
Шестой день стал переломным.
Дима сидел напротив неё и вдруг осознал: он боится. Боится, что она никогда не вернётся. Боится, что этот пустой взгляд останется с ним навсегда. Боится, что его любви недостаточно. Что он не справится. Что сломается раньше, чем она очнётся.
Седьмой день добил его окончательно.
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то умирает. Какая-то часть его души, которая ещё верила в чудеса, просто перестала биться. Он всё ещё любил её — любил так сильно, что это разрывало грудную клетку изнутри. Он всё ещё надеялся — надеялся так отчаянно, что это было похоже на молитву. Он всё ещё верил — верил вопреки всему, назло всему, через силу.
Но внутри уже поселился червь.
Тот самый, который шептал по ночам: «А что, если никогда? Что, если это навсегда? Что, если ты будешь сидеть здесь год, два, десять лет, а она так и будет смотреть в стену? Что тогда?»
И Дима не знал ответа.
Потому что он действительно готов был ждать вечность. Он обещал. Он не врал. Он бы сидел здесь до конца своих дней, кормил её, поил, водил в туалет, говорил с ней, любил её — даже такую, пустую, чужую, неживую.