Она жива.
Она дышит.
Она спит — искусственным, медикаментозным сном, без сновидений, без боли, без него.
Дима подошёл. Рухнул на колени около кровати. Не сел — именно рухнул, как подкошенный, как сбитый выстрелом. Схватился за край простыни, сжал в кулаке, прижался лбом к жесткому, холодному больничному одеялу.
И тут его прорвало. На мужу рвалось всё, любовь, ненависть, обида и разочарование.
Он сглотнул. Кадык дернулся судорожно.
— Ты знаешь, Рита. Я бы простил многое, был готов простить. Но если бы ты сказала всё сама, до того, как всё зашло слишком далеко. Но твою ложь — Рита, Велора, Призрак... Это слишком. Ты меня предала. И я буду ненавидеть тебя за это. Каждый день. Каждую минуту. И эта ненависть сожрет ту любовь, которая еще осталась. Я не хочу, Рита. Не хочу смотреть, как она умирает. Пусть лучше останется то, что было. Та неделя. Твоя улыбка. Твоё «Димочка» на ухо. Пусть лучше то, что было, останется со мной. Чистое. Без шрамов. Без лжи. Пусть это останется со мной. А ты... ты оставайся здесь. В этой палате. В этой жизни. Без меня. Ты ещё станешь красивой, тебе помогут лучшие врачи. Но, дальше ты пойдешь сама.
Он смотрел на нее долго. Очень долго.
— Сегодня последний раз, когда мы видимся. Ты даже не знаешь об этом. Лежишь тут, спишь, дышишь ровно. А я прощаюсь. По-настоящему.
Он поднялся. Ноги не держали, подкашивались, но он заставил себя стоять. Еще раз посмотрел на нее — долгим, прощальным взглядом, вбирая в себя каждую деталь: бинты, трубки, капельницы, ее безжизненные руки поверх одеяла, ее спокойное, ровное дыхание.
— И еще одно, Рита, — сказал он тихо. — Только не вздумай думать, что я ухожу из-за этого.
Он кивнул на ее лицо. На бинты. На будущий шрам, который прорастет под ними через месяцы.
— Мне плевать на твою внешность. Слышишь? Вообще плевать. Хоть в пол-лица шрам, хоть вся гори — мне насрать. Я полюбил тебя не за красивое лицо. И не за идеальное тело. Я полюбил тебя, когда ты танцевала, а я даже не видел, кто ты под этой маской. Мне хватило того, как ты двигалась. Как дышала. Как существовала в этом мире.
Он помолчал.
— Я ухожу, потому что ненависть сильнее. Каждый раз, глядя на тебя, я буду вспоминать не танец — а ложь. Как ты смотрела мне в глаза и молчала. Как жила тройной жизнью, пока я, идиот, верил в сказку. Я не смогу это забыть. И эта ненависть сожрет всё, что между нами было.
Он смотрел на нее еще секунду. Длинную, бесконечную, распоротую от края до края секунду.
Потом развернулся и пошёл к двери.
Не оглянулся и вышел.
Бросил халат на стул — синяя тряпка упала, сползла на пол, он даже не обернулся. Молча прошел мимо друзей, мимо Таи, которая открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов.
— Без глупостей, Дима! — крикнул Марк ему в спину. — Ты слышишь?!
Дима не ответил. Он сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, срывая дыхание, сжигая последние запасы кислорода в легких. Завернул за угол — там, где никого нет, где только голая, холодная стена и тусклый свет аварийной лампы.
И начал бить.
Кулаком в стену. Снова. Снова. Снова.
Удар — и штукатурка крошится, белая пыль оседает на пальцах. Удар — и кожа на костяшках лопается, обнажая мясо. Удар — и кровь брызжет на серый бетон алыми, горячими брызгами. Удар — и боль в руках перекрывает боль в груди, хотя бы на секунду, хотя бы на мгновение дает передышку.
Он бил и бил, пока силы не кончились, пока руки не повисли плетьми, тяжелые, бесполезные, разбитые в кровь. Прислонился лбом к холодной стене, тяжело дыша, оставляя на ней кровавый, липкий след.
А за окном все лил и лил дождь. Тот самый дождь, что поливал трассу несколько часов назад, когда его Рита — его Призрак, его беглянка, его единственная — врезалась в бетонный столб, пытаясь сбежать от него, от его безумия, от его любви, которая оказалась страшнее ненависти.
Дождь смывал кровь с разбитых костяшек, уносил её в сточные канавы, в чёрную воду асфальта, в никуда. Смывал, но не мог смыть главного — того, что он сделал. Того, кем он стал. Того, что отныне будет преследовать его до самой смерти.