— Я сказал — заткнись, блядь! — Дима тоже вскочил. Кружка с кофе полетела на пол, разбилась вдребезги. — Ты предлагаешь запереть её в психушку? К чужим людям? Которые будут её колоть, превращать в овощ окончательно?!
— Я предлагаю спасти её! — заорал Егор в ответ. — И тебя заодно!
— А кто тебя просил меня спасать?! — Дима шагнул к нему, сжав кулаки. Глаза его горели бешеным огнём. — Я сам разберусь!
— Да ты уже разобрался! — Егор не отступил. — Разобрался до ручки! Ещё неделя — и мы будем иметь два трупа в этом доме!
Марк вскочил, встал между ними, раскинув руки.
— Хватит, блядь! Оба! Прекратили!
— Не лезь! — рявкнул Дима, пытаясь обойти его.
Марк упёрся ему в грудь. — Дим, остынь. Егор не враг. Он помочь хочет. По-своему, коряво, но помочь.
— Я не просил его помощи! — Дима дышал тяжело, как загнанный зверь.
— А ты думаешь, мы просили твоей, когда ты нас из всех передряг вытаскивал? — тихо спросил Марк. — Ты просто делал. Потому что брат. Потому что по-другому не мог. Сейчас так же он. Понимаешь?
Дима замер. Посмотрел на Марка. Потом на Егора. Тот стоял, тяжело дыша, но в глазах его была не злость — боль. Самая настоящая, живая боль.
— Я не хочу её в больницу, — сказал Дима тихо. — Там чужие. Там холодно. Там... она не выживет там. Без меня. Без дома. Без всего.
— Я знаю, — Егор сбавил тон. Устало провёл рукой по лицу. — Я знаю, Дим. Но что делать? Если она не выходит?
— Будем ждать, — твёрдо сказал Дима. — Сколько надо.
— А если не выйдет никогда?
Дима посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Значит, буду ждать вечность. Ты бы для своей поступил иначе?
Егор дёрнулся, как от пощёчины. Отвернулся, замер у окна.
— Моя уехала, — глухо сказал он. — Я даже не попрощался.
В комнате повисла тишина. Такая густая, что хоть ножом режь.
Тая тихо всхлипнула, прикрыв рот ладонью. Марк обнял её одной рукой, притянул к себе.
Дима смотрел на Егора. На брата, который тоже сейчас разваливался на части. Только по-своему.
— Ёж, — позвал он тихо.
Егор не обернулся.
— Ёж, она вернётся. Если ты захочешь.
— А я не хочу, — не оборачиваясь, ответил Егор. — Устал я, Дим. От всего устал. От этой жизни, от этих разборок, от этой вечной войны. И от неё устал. От того, что не могу ничего дать, кроме страха и крови.
— Ты даёшь больше, — сказал Дима. — Ты даёшь себя. Этого достаточно.
Егор усмехнулся горько.
— Недостаточно, оказалось.
Дима подошёл к нему, встал рядом. Положил руку на плечо.
— Мы все ломаемся, Егор. Я вот сейчас ломаюсь. Ты ломаешься. Марк это уже прошёл. Но, как видишь живой, выкарабкался. Это нормально.
— Что в этом нормального?
— То, что мы ещё здесь. Ещё дышим. Ещё боремся.
Егор повернулся к нему. Посмотрел в глаза.
— А если она не вернётся? Если Рита навсегда останется такой?
Дима выдержал его взгляд.
— Тогда я буду жить с этим. Буду любить её такую. Буду рядом. Потому что она — моя. Любая. Пустая, полная, с памятью или без. Моя.
— А себя ты спросил? Себя тебе не жалко?
— Себя — нет, — покачал головой Дима. — Себя — никогда.
Егор смотрел на него долго. Очень долго. Потом кивнул.
— Я понял. Прости.
— За что?
— За то, что предлагал сдать её. За то, что лезу не в своё дело. За то, что...
— Заткнись, — перебил Дима. — Ты брат. Ты имеешь право лезть. Даже когда я посылаю.
Они стояли у окна, глядя на заходящее солнце. Марк и Тая за их спинами молчали, но в этом молчании было столько тепла, что, казалось, можно было согреться.
— Алиса вернётся, — вдруг сказал Дима. — Если ты захочешь.
— Не знаю, — честно ответил Егор. — Я даже не знаю, хочу ли.
— Захочешь, — усмехнулся Дима. — Все хотим. Просто боимся признаться. Через месяц, через год, но ты захочешь её вернуть. И тогда, мы будем бороться уже за тебя.
Егор промолчал. Но в глазах его что-то изменилось. Чуть-чуть, на миллиметр, но изменилось.
Дима хлопнул его по плечу и пошёл наверх. К ней. К своей пустой, молчаливой, потерянной Рите.
А внизу остались те, кто будет ждать их обоих. Сколько надо. До конца.
---
Прошло ещё два дня.
Два дня, которые ничем не отличались от предыдущих семи. То же серое утро, тот же остывший кофе, те же пустые глаза, смотрящие в стену. Дима уже перестал ждать. Не то чтобы он сдался — нет, он просто переместил ожидание куда-то глубоко внутрь, на самый дальний уровень сознания, где оно не мешало дышать, не разъедало душу, не высасывало последние силы.