— Блядь, — выдохнул он. — Блядь, блядь, блядь!
Руки тряслись. Он посмотрел на них — пальцы ходуном ходили, как у паралитика. Сжал кулаки, разжал, снова сжал. Не помогало.
— Твою мать, — прошептал он, заметавшись по комнате. — Твою же мать, что это было? Что это, блядь, было?
Он схватил со стола пустую кружку, сжал её так, что, казалось, сейчас треснет керамика. Поставил обратно. Подошёл к окну, отдёрнул штору, вгляделся в темноту. Ничего не увидел. Отпустил штору, она упала обратно.
— Она сказала «оставь», — забормотал он, расхаживая по комнате. — Она сказала «оставь», блядь! Она схватила меня за руку! Она УЛЫБАЛАСЬ!
Он остановился, схватился за голову.
— Сука, сука, сука! Я не сошёл с ума? Я реально это видел? Или мне показалось? Или это глюки от недосыпа?
Он пнул ножку дивана. Больно. Значит, не глюки.
— Она на меня смотрела, — продолжал он бормотать, расхаживая взад-вперёд, как маятник. — В глаза. Живыми глазами. Она кивнула, когда я спросил, слышит ли она. КИВНУЛА, БЛЯДЬ!
Голос срывался на крик, но он давил его, чтобы не разбудить её. Хотя хотелось орать на весь посёлок, на весь мир, на всю вселенную.
— Десять дней, — шептал он, впиваясь пальцами в волосы. — Десять грёбаных дней пустоты, а потом ОНА. Она там. Она внутри. Она выходит.
Он рухнул в кресло, схватил подушку, прижал к лицу, заорал в неё — глухо, приглушённо, но со всей силы, накопившейся за эти дни. Потом отшвырнул подушку в угол.
— Какого хера я вниз побежал?! — зашипел он на себя. — Надо было с ней сидеть! Надо было не отходить! А если она проснётся, а меня нет?
Он вскочил, рванул к лестнице, замер на первой ступеньке.
— Спит, — сказал он себе. — Она спит. Надо дать ей поспать. Она сама сказала — спать хочет. Она сама, блядь, сказала!
И снова заметался по комнате.
— Господи, — выдохнул он, останавливаясь. — Господи, если ты есть, спасибо тебе. Спасибо, что вернул. Спасибо, что хоть чуть-чуть. Спасибо.
Он никогда не был религиозным. Но сейчас готов был молиться кому угодно — Богу, дьяволу, ветру, небу, — лишь бы это не оказалось сном. Лишь бы утром она снова посмотрела на него. Лишь бы не исчезло.
— Сука, — прошептал он, улыбаясь сквозь слёзы, которые наконец-то потекли по щекам. — Сука, ёбаный в рот, она вернулась. Она, блядь, вернулась.
И рванул к телефону — звонить Марку, орать в трубку, звать их всех, чтобы видели, чтобы подтвердили, чтобы разделили это безумное, невозможное, выстраданное счастье.
Пальцы дрожали так, что он с трудом попал по экрану.
— Марк! — заорал он в трубку, даже не дождавшись ответа. — МАРК! ОНА ЗДЕСЬ!
— Ты чего, Дим? — еепонимающий голос Марка. — Кто здесь? Что случилось?
— ОНА! РИТА! — Дима метался по гостиной, как безумный. — Она говорила! Она сказала «оставь», когда я хотел переключить канал! Она смотрела на меня! Она кивнула! Она сказала, что спать хочет!
— Пиздец! Дима, ты пьян? Глюки? — осторожно спросил Марк.
— КАКОЙ, БЛЯДЬ, ПЬЯН?! КАКИЕ ГЛЮКИ?! — заорал Дима. — Я ТРЕЗВЫЙ, КАК СТЁКЛЫШКО! ОНА РАЗГОВАРИВАЕТ, МАРК! ОНА МЕНЯ ВИДЕЛА! ОНА УЛЫБАЛАСЬ!
В трубке повисла тишина. Потом шорох, голос Таи:
— Что там? Что с Димой?
— Кажется, Рита очнулась, — растерянно сказал Марк.
— БЕГОМ К НАМ! — заорал Дима. — ЖИВО! ОНА УСНУЛА, НО ОНА БЫЛА! ОНА РАЗГОВАРИВАЛА!
— Идём, — коротко сказал Марк. — Жди.
Дима бросил телефон на диван и рухнул в кресло. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра трещат. Он смотрел на лестницу, ведущую наверх, и боялся. Боялся, что это был сон. Боялся, что когда она проснётся, всё вернётся назад. Боялся, что это просто временное просветление, а потом снова пустота.
Но внутри, в самой глубине, уже разгорался огонь.
Огонь надежды.
Глава 17. НОЧЬ
Они сидели в гостиной вчетвером — Дима, Марк, Тая и Егор. Дима сиял, как начищенный самовар, разливал виски по стаканам, хотя сам не пил — боялся спугнуть удачу, боялся, что алкоголь притупит это невероятное, невозможное чувство, которое распирало его изнутри. Глаза его горели безумным, счастливым огнём, и он то и дело поглядывал на лестницу, ведущую на второй этаж, где спала Рита. Каждые пять минут. Каждые три. Каждую секунду.
— Ну что, блядь, Егор! — воскликнул он, стараясь говорить тихо, но радость так и пёрла из него, распирала грудную клетку, рвалась наружу. — Я же сказал, что дождусь! Я говорил вам! Она вернулась! Слышишь? Вернулась, твою мать!