Марк с Таей переглянулись. Егор сидел с каменным лицом, вцепившись в стакан так, будто хотел его раздавить, превратить в пыль, в песок, в ничто.
— Дим, — осторожно начал Марк, подбирая слова, как сапёр подбирается к мине. — Ты уверен, что это не... ну, не глюки? Ты десять дней почти не спал, не жрал, на нервах, на адреналине, на пустоте. Мозг мог дорисовать...
— Какие, нахрен, глюки?! — взвился Дима, но тут же осёкся, вспомнив, что наверху спит Рита. Понизил голос до шипения, но в этом шипении было столько эмоций, что, казалось, стены сейчас поплывут. — Она со мной разговаривала, Марк! Реальным голосом! Она сказала «оставь», когда я хотел канал переключить! Она схватила меня за руку! Живыми пальцами! Она улыбалась! Настоящей улыбкой, не той кукольной хуйнёй!
— И что дальше? — жёстко спросил Егор, буравя его взглядом. В этом взгляде была сталь, была надежда. — Что она сказала потом? Что сделала?
Дима замялся. Провёл рукой по лицу.
— Ну... сказала, что спать хочет. Я её отвёл, уложил. Она уснула.
— И всё? — Егор прищурился. — Она тебя узнала?
— Не совсем, — признался Дима, и в голосе его мелькнула тень. — Она не помнит. Я спросил помнит ли, она покачала головой, что нет.
— И ты после этого такой счастливый? — недоверчиво спросил Егор.
— А ты не понимаешь? — Дима подался вперёд, схватил его за плечо. — Она там! Она внутри! Она вернулась из этой грёбаной пустоты! Пусть не помнит, пусть не узнаёт — но она есть! Она говорит! Она реагирует! Это главное, Ёж! Всё остальное наживём!
Егор смотрел на него долго. Очень долго. Потом хмыкнул, отвёл взгляд.
— Ладно, посмотрим. Если завтра она снова в стену уставится — я тебя лично в психушку отвезу. И её заодно.
— Не уставится, — твёрдо сказал Дима. — Я знаю. Я чувствую.
Тая подсела к нему, взяла за руку. Ладонь у неё была тёплая, живая, успокаивающая.
— Дим, мы все за тебя переживаем. Правда. Просто... будь осторожен. Не дави на неё. Не требуй. Пусть сама вспоминает. Пусть сама приходит. Ты же умеешь ждать, ты доказал.
— Я знаю, Конфетка, — кивнул Дима, и в глазах его на секунду мелькнула та самая нежность, которая бывает только к самым близким. — Я всё знаю. Я никуда не тороплюсь. Я вечность готов ждать.
Они просидели ещё часа два, говорили о всякой ерунде, пили чай, курили на балконе, глядя на звёзды. Марк всё косился на Диму, пытаясь понять, не съехал ли брат окончательно. Но Дима был спокоен, собран и даже как-то... умиротворён. Таким Марк не видел его давно.
Когда гости ушли, Дима поднялся наверх. Заглянул в комнату Риты — она спала, свернувшись калачиком, как ребёнок, как маленькая девочка, которая наконец-то нашла покой. Дышала ровно, глубоко, без всхлипов, без стонов. Настоящая. Живая. Его.
Он прошёл в комнату напротив — ту, где должен был ночевать сам. Впервые за десять дней лёг в кровать, а не в кресло напротив её кровати. Разделся, укрылся одеялом, закрыл глаза.
И провалился в сон. Глубокий, чёрный, без сновидений. Впервые за долгое время — настоящий, полноценный, исцеляющий сон.
---
Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Вечность?
Сквозь сон он почувствовал, как кровать рядом с ним прогнулась. Кто-то сел. Близко. Очень близко. Тёплое тело рядом с его холодным после сна телом.
Дима спал на спине, раскинув руки, как распятый. Тело среагировало быстрее сознания — он резко дёрнулся, распахнул глаза.
В комнате стояла кромешная темнота. Ни луны, ни фонарей за окном — ни черта не видно. Только силуэт. Женский силуэт. Она сидела на краю кровати, наклонившись к нему, и смотрела. В упор. Прожигая взглядом эту темноту.
— Кто ты? — спросила она тихо. Голос был её. Ритин. Тот самый, который он помнил, который снился ему, который он готов был слушать вечность. — Мы знакомы? Как тебя зовут?
Дима замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось где-то в горле, в ушах, в висках, готовое выпрыгнуть из груди и ускакать куда-то в темноту.
«Твою мать, блядь, она не улетела. Она тут. Она живая. Она говорит».
— Я — Дима, — ответил он тихо, боясь спугнуть, боясь, что это сон, боясь, что сейчас она исчезнет.
Тишина. Потом в темноте раздался тихий, мелодичный смех. Самый прекрасный звук, который он слышал за последние месяцы.
— Дима-а-а... — протянула она, пробуя имя на вкус, как пробуют дорогое вино. — Хм... Дима. Красивое имя. Мне нравится.
Она не спрашивала больше. Вместо этого её руки потянулись к пуговицам пижамы. Медленно, почти лениво, расстегнула одну. Вторую. Третью. Пижама соскользнула с её плеч, упала куда-то на пол, и она осталась совершенно голой в этой кромешной темноте.