Дима смотрел и не верил. Не мог поверить. Даже в темноте он видел её силуэт — точеный, изгибы, грудь, бёдра, лобок. Видел, как она откинула одеяло с него, как её руки легли ему на грудь — тёплые, живые, настоящие.
Она села на него сверху. Просто села, нависла, глядя в глаза. В темноте он не видел их цвета, но чувствовал её взгляд — жадный, изучающий, голодный. Руки её скользили по его груди, по плечам, по шее — изучали, вспоминали, знакомились заново с каждой клеточкой его тела.
Дима лежал как парализованный. Боялся дышать. Боялся пошевелиться. Боялся, что это сон, что сейчас он проснётся в холодном поту, а кровать будет пуста.
Она наклонилась. Медленно, очень медленно, не отрывая взгляда от его глаз. Её волосы упали вниз, коснулись его лица, защекотали щёки. Руки упёрлись в подушку по обе стороны от его головы, зажимая его в ловушку, из которой он и не думал выбираться.
Она провела языком по его губам. Медленно, смакуя, пробуя на вкус.
Дима вздрогнул. Настоящее. Тёплое. Живое. Вкусное.
Потом она засунула язык ему в рот.
Сначала неуверенно, робко, будто пробуя, будто спрашивая разрешения. А потом впилась так жадно, так отчаянно, так дико, что прокусила ему губу. Дима почувствовал вкус крови — своей крови, тёплой, солёной, металлической, — и это было самым лучшим, самым неопровержимым доказательством того, что всё происходит наяву.
Они целовались как сумасшедшие. Как будто не виделись вечность. Как будто это первый и последний раз в их жизни. Дима забыл, где он, кто он, что происходит. Осталась только она. Только её губы. Только её язык. Только её дыхание, смешанное с его дыханием. Только её руки, вцепившиеся в его плечи.
Она отстранилась первой. Выпрямилась, глядя на него сверху вниз. В темноте блестели её глаза — влажные, огромные, бесконечно красивые.
— Я ничего не помню, — сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым, как никогда. — Совсем ничего. Абсолютно. Я как чистый лист бумаги, на котором ничего не написано. Я откуда-то вернулась, но не знаю откуда. Я кем-то была — не помню кем. Была ли у меня жизнь до этого момента? Я не знаю.
Она провела рукой по его груди, по животу, ниже, задевая чувствительную кожу, заставляя его вздрагивать.
— Но знаешь, Дима, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько интимности, что у него перехватило дыхание, — меня к тебе тянет. Очень сильно тянет. Физически. Ментально. Каждой клеткой. Я хочу тебя. Очень хочу. Так, что низ живота сводит. Так, что внутри всё горит. Моё тело как будто помнит тебя. Каждая клетка, каждая складочка, каждый нерв — всё помнит.
Дима сглотнул. Во рту пересохло. Член стоял такой, что, казалось, сейчас лопнет, порвёт кожу, вырвется наружу и заживёт собственной жизнью. Тяжёлый, горячий, пульсирующий в такт сердцу.
Она взяла его в руку. Медленно, с наслаждением провела по всей длине, от основания до самой головки. С него уже текла смазка — прозрачная, липкая, обильная. Она размазала её по всей длине, чувствуя, как пульсирует плоть в её ладони. Потом сжала чуть сильнее, поглаживая большим пальцем головку, заставляя его выгибаться.
— Какой большой, — прошептала она с каким-то благоговением. — И твёрдый. Как камень. И весь мой.
Потом приставила к себе, к входу, который уже был влажным и готовым, истекающим желанием. Провела головкой по половым губам, собирая свою влагу, смешивая с его смазкой.
И начала садиться.
Дима смотрел, как его член медленно, миллиметр за миллиметром, исчезает в ней. Как она зажмурилась от ощущений, прикусив губу. Как грудь вздымалась от учащённого дыхания. Как губы приоткрылись в беззвучном стоне.
«Глюки? Сон? — мелькнуло в голове. Если это сон — пусть никогда не кончается. Пусть я умру здесь, в этом сне».
Член проскользнул в знакомую глубину, раздвигая тугие, горячие стенки, и упёрся во что-то мягкое и упругое — в матку. Ему было тесно. Ему было ахеренно хорошо. Ему было так, как не было никогда ни с кем.
Рита сделала несколько медленных движений, привыкая, насаживаясь глубже, чувствуя, как он заполняет её целиком. А потом поехала. По-настоящему. Дико. Отчаянно. Без тормозов.
Она скакала на нём, как дикая кошка, как вакханка, как одержимая. Волосы разметались по плечам, хлестали по лицу, грудь подпрыгивала в такт движениям, глаза горели в темноте бешеным огнём. Она стонала, она орала, она не сдерживалась. Никакой больше пустоты, никакой кукольной улыбки, никакой искусственности — только страсть, только желание, только она настоящая, живая, его Рита.