Марк и Егор ушли минут двадцать назад. Ушли молча, с открытыми ртами, с вытаращенными глазами, только и сумев выдавить из себя свои имена, когда Рита спросила, кто эти двое здоровенных мужиков, которые ворвались в дом и теперь сидят с остекленевшими глазами, не в силах произнести ни слова. Егор буркнул «Егор», Марк процедил «Марк», и оба пулей вылетели за дверь, будто за ними черти гнались, будто в этом доме случилось что-то, чего их психика не могла переварить. Дима вышел проводить их на крыльцо, усмехаясь про себя, глядя, как брат чуть ли не бегом припустил к своему дому, наверняка уже переваривая внутри себя эту новость: Рита вернулась — Дима в порядке.
Когда он вернулся на кухню, Рита встретила его вопросительным взглядом, в котором читалось искреннее недоумение.
— Дима, что с твоим другом? — обеспокоенно спросила она, отставляя чашку и поворачиваясь к нему всем корпусом. — Он какой-то странный.
Дима усмехнулся, покачал головой, садясь на своё место и снова беря её за руку. Как ей объяснить эту абсурдную ситуацию? Как рассказать про ревность Марка, которая давно уже стала притчей среди своих? Про то, что Марк ревнует его к Тае с такой силой, что даже простое дружеское объятие может вызвать бурю эмоций? Он решил не углубляться. Не сейчас.
— Это старая история, Рита, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо, хотя внутри всё пело от счастья просто от того, что она здесь, с ним, и задаёт вопросы. — Когда-то я тебе её уже рассказывал. Расскажу снова, но потом.
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:
— А Тая — это его жена. Она очень хорошая. Добрая, заботливая, терпеливая. Настоящий друг. Вы с ней дружили. Знаешь... — он запнулся, подбирая слова, чтобы рассказать о том, как Тая провела месяц у больничной койки, как сидела с ней, разговаривала, когда сам Дима не мог заставить себя войти в палату. — Она месяц провела у твоей койки в больнице. Сидела с тобой, разговаривала, держала за руку.
— Ты тоже был со мной в больнице? — спросила Рита. Просто, без подвоха, без претензии, без того, чтобы сделать ему больно, просто спросила, как спрашивают о погоде за окном.
Этот простой вопрос обжёг его, как пощёчина, как удар под дых. Дима дёрнулся, внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, который развязывался медленно и мучительно. Был ли он? Он приходил каждый день, но не заходил в палату. Он ненавидел её за ложь и любил до безумия, до дрожи в руках, до ломоты в висках, до физической боли в груди. Он стоял под окнами, смотрел на тень за шторой. Он не смог войти. Слишком больно. Слишком много всего намешалось в этой адской смеси из любви, ненависти, вины и отчаяния. Слишком остро стояла перед ним картина того, как он называл её словами, которые нельзя простить.
— Был, — коротко ответил он и поспешно перевёл разговор, пока голос не выдал его с потрохами, пока она не увидела в его глазах ту правду, которую он не готов был ей открыть. — Она приходила к тебе сюда, каждый день. Пока ты не пришла в себя. Носила суп, пироги, фрукты, разговаривала с тобой, хотя ты не отвечала. Просто сидела рядом и говорила. О детях, о жизни, о всякой ерунде. Она очень верила, что ты очнёшься. Ни на минуту не сомневалась.
Рита слушала внимательно, кивала, и в её глазах появилось что-то тёплое, почти благодарное, какая-то искра, которая зажглась там и теперь согревала его изнутри.
— Что со мной было после больницы? — спросила она вдруг, и в голосе её зазвучало то самое упрямство, которое Дима так хорошо знал, которое всегда в ней любил и ненавидел одновременно. — Почему я такая? Почему ничего не помню? Что случилось такого, что моя память просто... исчезла?
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались боль, вина и надежда. В её глазах горело искреннее желание понять, собрать себя по кусочкам, восстановить ту мозаику, которой была её жизнь, и это было одновременно и прекрасно, и мучительно.
— Рита, послушай, — сказал он тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал убедительно, чтобы она поверила ему и доверилась. — Давай не будем торопиться. Вывалить на тебя всю информацию сразу — это не лучшее решение. Твой мозг сейчас как перегруженный компьютер. Если мы загрузим в него слишком много, он может зависнуть, понимаешь? Воспоминания — они как хрупкие цветы. Их нельзя выдёргивать с корнем. Они должны распускаться сами. Давай подождём. Они будут возвращаться к тебе сами. По кусочкам, по обрывкам, по запахам и звукам, по прикосновениям. А дальше ты сама решишь, что с ними делать.