Она танцевала. Красиво. Пластично. Профессионально. Каждое движение было наполнено той грацией, которая бывает только у тех, кто занимался танцами годами, кто вложил в это душу и тело, кто жил этим. Она извивалась, как змея, руки порхали в воздухе, бёдра выписывали круги, волосы разметались по плечам тяжёлым шёлком.
«Тело помнит. Она помнит. Помнит, что была танцовщицей», — пронеслось в голове у Димы. Это было искусство. Настоящее, живое, завораживающее искусство, от которого перехватывало дыхание и вставал ком в горле.
Она кружилась, изгибалась, падала вниз и снова взлетала, как птица, как пламя, как сама жизнь, вырывающаяся из плена. Музыка вела её, тело помнило ритмы, которые когда-то были её жизнью, её работой, её проклятием и спасением.
Дима стоял в углу и смотрел. В глазах его был шок, восхищение, желание. Он не замечал, как сжимаются кулаки, как пересыхает во рту, как член упирается в ширинку, наливаясь тяжестью от этого зрелища.
Рита замерла, почувствовала его взгляд, открыла глаза и посмотрела прямо на него. Нашла в этом углу, где он прятался, где стоял, боясь пошевелиться, и улыбнулась.
— Ты всё это время стоял там? — спросила она. Голос её был тихим, но в этой тишине он звучал как гром, как набат, как призыв.
Дима кивнул. Не мог говорить. Горло перехватило спазмом.
— Красиво, — сказал он наконец, выдавив из себя это слово. Хрипло, с трудом, но сказал. — Очень красиво.
Рита улыбнулась той улыбкой, от которой у него сердце таяло, плавилось, превращалось в лужицу воска. Подошла к нему. Встала вплотную, почти касаясь грудью его груди. Он чувствовал её запах — смесь пота после танца, её собственного тела, чистой женской плоти и чего-то неуловимо родного. Чувствовал её тепло, её дыхание, её желание, которое волнами исходило от неё.
Рита протянула руку. Он взял её, вышел из своего укрытия. Они стояли посередине гостиной, на пушистом ковре, который, казалось, светился в лучах заходящего солнца.
Мелодия в телевизоре сменилась снова. Что-то тягучее, чувственное, с тяжёлыми басами, которые отдавались где-то внизу живота, пробуждая самые древние инстинкты.
Рита начала танцевать вокруг него.
Это был стриптиз. Настоящий, профессиональный, отточенный до совершенства, от которого у любого мужчины поехала бы крыша. Она двигалась вокруг Димы, касаясь его то плечом, то бедром, то грудью. Её руки скользили по его телу, дразня, обещая, заставляя кожу гореть в тех местах, где она прикасалась. Она тёрлась об него, как кошка, извивалась, обвивала его, как лиана дерево. Её бёдра выписывали восьмёрки прямо перед его пахом, и Дима чувствовал, как член упирается в штаны, готовый разорвать ткань, наливаясь кровью с каждой секундой.
Он стоял, как завороженный, боясь пошевелиться, боясь, что она исчезнет. Рита расстегнула его рубашку, пуговица за пуговицей, стянула с плеч, провела руками по груди, по животу, ниже. Её пальцы танцевали на его коже, выбивая дробь, от которой по телу бежали мурашки, а дыхание сбивалось.
Потом она взялась за его ремень. Медленно, глядя в глаза, расстегнула пряжку, потянула за язычок. Ширинка разошлась. Штаны упали к ногам. Дима перешагнул, остался в одних боксерах, где член уже стоял колом, отчётливо выделяясь под тонкой тканью, почти разрывая её.
Рита улыбнулась довольно, провела рукой по этому бугру, сжимая, чувствуя, как он дёргается в ответ, как пульсирует в такт сердцу. Потом одним плавным, грациозным движением стянула с себя футболку через голову.
Она стояла перед ним совершенно голая.
Тело её было прекрасно. Грудь — высокая, упругая, с тёмными сосками, которые уже затвердели от возбуждения, торчали, требуя ласки. Живот — плоский, с соблазнительными изгибами. Бёдра — округлые, манящие, с ямочками по бокам. Лобок, влажный, блестящий, приоткрывающий розовые складки.
Дима смотрел на неё и не мог насмотреться. Забыл, где они, забыл, что пацаны могут войти в любой момент, забыл обо всём на свете.
Рита стянула с него боксеры. Член выпрыгнул наружу — огромный, твёрдый, как камень, пульсирующий, с влажной головкой, на которой уже блестела прозрачная капелька смазки. Она взяла его в руку, провела по всей длине, сжала у основания, и у Димы подкосились колени.
— Дима, — прошептала она хрипло, глядя ему в глаза. — Я хочу тебя. Прямо сейчас.
Он не успел ответить. Она поцеловала его. Сама. Жадно, отчаянно, вкладывая в поцелуй всю ту энергию, что только что выплеснула в танце. Её язык ворвался в его рот, сплетаясь с его языком, и Дима забыл, где он, кто он, что происходит.
А потом всё повторилось.