---
Кабинет заведующего ожоговым центром находился на этом же этаже, в конце длинного, бесконечного коридора. Дима шёл и считал шаги. Если считать шаги, можно не думать о том, что за этой стеной, в двух метрах от него, лежит женщина, которую он любит и ненавидит с такой силой, что это чувство разрывает его изнутри на куски.
Врач оказался пожилым, усталым мужчиной с седыми висками и внимательными, цепкими глазами. Он посмотрел на Диму, на его разбитые, замотанные бинтами костяшки, на тёмные круги под глазами, на эту каменную, застывшую маску вместо лица — и, кажется, понял все без слов.
— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на стул.
Дима не сел.
— Постою, — ответил он. — Я долго не задержусь.
Врач пожал плечами, открыл историю болезни.
— Состояние стабильное, средней тяжести. Ночь прошла без ухудшений. Ожог левой височной области, скуловой дуги — глубокий, дермальный. Шрам будет. Но в остальном...
— Я не за этим пришёл, — перебил Дима. — Мне нужен лучший хирург по таким вещам. В стране. В мире. Где угодно. Деньги не имеют значения.
Врач посмотрел на него внимательно, с профессиональным интересом.
— Есть, — сказал он после паузы. — В Швейцарии. Профессор Лански. Он творит чудеса. Но это дорого. Очень дорого.
— Сколько?
Врач назвал сумму. Дима даже не моргнул.
— Я позвоню ему сегодня, — кивнул он. — Организуйте все документы. Перевод, выписки, снимки. Чтобы через неделю он уже знал о ней всё.
Врач кивнул, делая пометки в блокноте.
— Ещё что-то?
— Да, — Дима помолчал. — Сделайте все возможное, чтобы ей было не больно. И чтобы… чтобы она не видела себя в зеркало.
— Это стандартная практика, — ответил врач. — Мы закрываем повязками зону поражения. Пациенты обычно видят результат только через несколько недель.
— Хорошо.
Дима развернулся, чтобы уйти. И в этот момент это случилось.
---
Крик.
Дима замер. Остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Время спрессовалось, сжалось в точку, остановилось.
Пронзительный, дикий, полный такой боли, что, казалось, задрожали стены. Женский голос, сорванный, хриплый, но до невозможности, до одури, до остановки сердца знакомый.
— А-а-а-а-а!!!
Её голос.
Рита.
Дима рванул было к двери — ноги дернулись сами, без участия мозга, на чистом рефлексе, на животном позыве защитить, спасти, укрыть. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он уже видел этот коридор, уже бежал по нему, сметая всё на пути, уже представлял, как влетает в палату, как падает на колени, как обнимает её, зарывается лицом в больничную простыню...
И замер.
Потому что второй крик перешел в плач. В тот самый, надрывный, захлебывающийся, детский плач, когда боль настолько велика, что тело не справляется и просто выплескивает её наружу единственным доступным способом.
Рита плакала. Рита рыдала. Рита рвала связки, захлёбывалась слезами, задыхалась от ужаса перед тем, что увидела, что почувствовала, что поняла.
Дима стоял в коридоре, в двадцати метрах от её палаты, и слушал. Слушал, как она плачет. Слушал, как где-то там, за стенами, Тая что-то говорит ей тихо, успокаивает. Он не слышал слов. Только интонации. Только этот ровный, убаюкивающий голос, который пытался заткнуть пробоину в тонущем корабле.
А потом голос Таи замолк.
И в наступившей тишине — ватной, тяжелой, давящей на уши — раздалось одно-единственное слово.
Она не просила. Не молила. Не умоляла вернуться. Она просто закричала.
— Дима-а-а...
Это был не крик даже. Это был вой. Звериный, надрывный, вырывающийся из самой глубины, из того места, где живет душа и где ей сейчас невыносимо больно. В этом «Дима» было всё: и осознание потери, и принятие своей вины, и прощание, и безнадёга, и любовь, которая никуда не делась, и боль, которая теперь будет с ней всегда.
Два слога.
А в них — целая жизнь, разбитая вдребезги.
Дима стоял посреди коридора, и ему казалось, что земля уходит из-под ног. Что стены сейчас сомкнутся, раздавят, сотрут в порошок. Что сердце, которое только что бешено колотилось где-то в горле, вдруг остановилось, провалилось в пятки и замерло там ледяным, тяжелым комком.
Она позвала его.
Она не просила прийти. Не умоляла простить. Просто позвала — так, как звонят в пустоту, когда знают, что никто не ответит. Когда вешают трубку и говорят в тишину последнее «прощай».