Тая вбежала, попыталась забрать Лизу, но та билась в истерике, не даваясь никому, вырываясь, падая на пол.
Дима посмотрел на Риту. Она сидела, сжавшись в маленький комочек, закрыв лицо руками, и плечи её тряслись в беззвучных рыданиях. Она не издавала ни звука, но по тому, как дрожало её тело, по тому, как она кусала губы, было ясно — она плачет. Плачет так, как плачут только матери, которых отвергли собственные дети, которых не узнали, от которых отказались.
— Тая, — тихо сказал Дима, чувствуя, как сердце разрывается от этой картины. — Уведи её. Пожалуйста.
Тая кивнула, взяла Лизу за руку. Та уже немного успокоилась, но всё ещё всхлипывала, размазывая слёзы по лицу, икая и вздрагивая.
— Пойдём, маленькая, пойдём, — приговаривала Тая, уводя её, гладя по голове, успокаивая. — Всё будет хорошо, всё образуется, просто нужно время.
У самой двери Лиза обернулась и посмотрела на Риту долгим, тяжёлым взглядом. Взгляд этот был полон боли, страха, непонимания и чего-то ещё — может быть, надежды, которая уже умирала.
— Я хочу свою маму, — прошептала она одними губами. — Настоящую.
И они ушли.
Дверь закрылась, и звук этот прозвучал как приговор.
В доме стало тихо. Так тихо, что звон в ушах стоял, так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене.
Дима подошёл к Рите. Сел рядом. Обнял, притянул к себе.
Она не отстранилась. Просто сидела и смотрела в одну точку, в ту самую дверь, за которой скрылась её дочь. Смотрела так, будто пыталась взглядом вернуть её, удержать, объяснить.
— Я не помню её, — сказала она тихо. Голос её был пустым, как тогда, в первые дни после возвращения, когда она смотрела в стену и не видела ничего. — Совсем не помню. Ни её лица, ни её голоса, ни её запаха. Ничего. Но когда она заплакала, когда она закричала, когда она посмотрела на меня с таким ужасом... у меня сердце разорвалось. Физически. Я чувствую, как оно разрывается на куски.
— Я знаю, — прошептал Дима, прижимая её к себе крепче, пытаясь передать ей хоть немного своего тепла. — Я знаю, родная.
— Она права, — продолжала Рита, и слёзы снова потекли по её щекам. — Я не её мама. Я чужая тётка со страшным шрамом, которая ничего не помнит. Которая не узнаёт собственного ребёнка. Какая же я мать после этого?
— Нет, — твёрдо сказал Дима, хотя в груди у него всё разрывалось от боли за неё. — Ты её мама. Ты просто... попала в аварию, тебя долго лечили. Но это не отменяет того, что ты её мама.
— А если она никогда не примет меня такой? — спросила Рита, и в голосе её было столько отчаяния, что Диму затрясло. — Если она всегда будет видеть во мне эту чужую тётку со шрамом? Если она никогда не вспомнит ту, прежнюю? Если я сама не вспомню?
Рита разрыдалась. В голос, навзрыд, как плачут только тогда, когда теряют самое дорогое, когда рушится последняя надежда. Она плакала так, что тело её сотрясалось, что дыхание перехватывало, что слова застревали в горле и выходили только всхлипами.
— Она моя дочь, — повторяла она сквозь слёзы. — Моя маленькая девочка. А я для неё чужая. Я видела этот ужас в её глазах. Она смотрела на меня как на монстра.
— Нет, — качал головой Дима, гладя её по волосам, по спине, пытаясь успокоить. — Она испугалась. Она ребёнок. Дети всегда пугаются того, чего не понимают. Она привыкнет. Мы ей объясним. Я объясню, Тая объяснит. Она поймёт.
— А если не поймёт? — Рита подняла на него заплаканные глаза, и в них была такая бездна боли, что у него сердце остановилось. — Если она всегда будет меня бояться? Если я никогда не смогу её обнять, поцеловать, назвать своей дочкой?
Дима прижал её к себе крепче, чувствуя, как она дрожит, как бьётся её сердце, как она пытается справиться с этой болью.
— Поймёт, — сказал он, и в голосе его звучала та уверенность, которой он сам не чувствовал. — Обязательно поймёт. Мы все поможем. Мы будем рядом. Всегда. И она увидит, что ты та же, что ты любишь её, что ты её мама. Шрам ничего не меняет.
Рита уткнулась лицом ему в грудь и заплакала снова, но теперь это были другие слёзы — слёзы бессилия, слёзы надежды, слёзы любви, которую она не могла выразить словами.
Дима гладил её по голове, по волосам, по плечам, и молчал. Что он мог сказать? Что мог сделать?
Только быть рядом.
Только держать её.
Только не отпускать.
За окном светило солнце, пели птицы, жизнь продолжалась. Но в этом доме сейчас была только боль — та самая, которую не вылечить никакими лекарствами.
Рита плакала, и с каждым её всхлипом Дима чувствовал, как часть его души тоже умирает.