Впереди, метрах в трёхстах, прямо на дороге, стояли две машины. Одна из них — знакомая до боли. Чёрный внедорожник Димы. Он стоял поперёк трассы, подрезаная убитым корытом, с открытыми дверьми и выбитыми в них стёклами, с включёнными фарами, которые беспомощно светили в придорожные кусты.
— Твою мать, — выдохнул Егор.
И только тогда они поняли, что это — не просто беда.
Это был пиздец.
И они приехали как раз вовремя.
---
Рита плакала долго. Так долго, что Дима потерял счёт времени. Она лежала у него на груди, и её тело сотрясали беззвучные рыдания, от которых у самого Димы сердце разрывалось на куски. Он гладил её, шептал что-то бессвязное, успокаивающее, хотя внутри у него самого всё кипело от боли и бессилия.
Когда слёзы наконец иссякли, Рита подняла на него опухшие, красные глаза и сказала то, чего он совсем не ожидал:
— Дима, отвези меня туда. В тот стеклянный домик.
Он замер, не веря своим ушам.
— Что? Сейчас? Рита, ты не в том состоянии...
— Я хочу туда, — перебила она, и в голосе её появилась упрямая нотка. — Там, где ты был счастлив. Где я... где та, прежняя я, была счастлива. Может быть, если я увижу это место, что-то вернётся. Может быть, я вспомню, кто я. Может быть, пойму, как стать матерью для своей дочери.
— Рита, послушай, — Дима взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. — Ты сейчас раздавлена. Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. Мы съездим туда завтра, послезавтра, когда ты будешь готова. Не сегодня.
— Я никогда не буду готова, — горько усмехнулась она. — Никогда. Если не сейчас, то уже никогда. Пожалуйста, Дима. Мне это нужно. Как воздух.
Он смотрел на неё и понимал, что не может отказать. Не имеет права. Если это поможет — пусть будет так.
— Хорошо, — выдохнул он. — Поехали.
Она улыбнулась сквозь слёзы, и эта улыбка была такой жалкой и такой прекрасной одновременно, что у него сердце сжалось.
Они быстро собрались. Рита одела джинсы, кроссовки, накинула куртку, Дима взял ключи от машины, телефон, на всякий случай сунул в карман пистолет. Вышли из дома, сели во внедорожник.
Дима завёл двигатель, и машина выехала за ворота посёлка.
— Всё будет хорошо, — сказал он, скорее себе, чем ей.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрово-рыжие тона — такие цвета бывают только перед большой кровью, перед бедой, перед тем, что должно случиться, перед той самой чертой, за которой жизнь уже никогда не будет прежней. Рита сидела рядом с Димой, пристёгнутая, и смотрела в окно на проплывающие мимо деревья, дома, редкие машины. Молчала. Думала о своём — о Лизе, о её испуганных глазах, о том, как её собственная дочь смотрела на неё как на чужую, как на монстра, как на страшную тётку с уродливым шрамом. Эта мысль жгла изнутри сильнее любого калёного железа, разъедала душу, не давала дышать полной грудью.
Дима поглядывал на неё, и в груди росла тревога. Какая-то нехорошая, липкая, необъяснимая тревога, которая поднималась откуда-то изнутри и сжимала сердце ледяными пальцами. Он не мог понять, откуда она взялась, но чувствовал её каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Предчувствие беды — то самое, что никогда не обманывает таких, как он.
— Рита, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже всё дрожало. — Может, вернёмся? Завтра съездим? Чувство у меня нехорошее. Прямо чуйка волком воет.
Она покачала головой, даже не обернувшись.
— Я хочу туда, Дима. Сейчас. Если не сейчас, то уже никогда.
Он вздохнул, но спорить не стал. Просто сжал руль крепче и прибавил газу, вдавливая педаль в пол. Если ей это нужно — значит, поедут. Он всегда делал так, как нужно ей.
Трасса была почти пуста — вечер, когда все уже дома. Дима расслабился, положил руку на спинку её сиденья, почти касаясь плеча. Рита чуть заметно улыбнулась, и от этой улыбки у него тепло разлилось в груди, заглушая тревогу.
И вдруг — резкий звук клаксона, визг тормозов, скрежет металла, от которого заложило уши.
Чёрный джип вылетел с обочины, подрезал их, заставляя Диму выкручивать руль в сторону до хруста в позвонках. Внедорожник занесло, он чудом не влетел в придорожное дерево, проскочив в сантиметре от него, высекая искры из коры.
— ТВОЮ МАТЬ! — заорал Дима, пытаясь выровнять машину.
Но джип уже остановился поперёк дороги, перекрывая путь полностью, нагло, бесповоротно. Из него высыпали пятеро. Дима узнал одного сразу — та же рожа, тот самый Лёшин амбал, которого он пытал в ангаре, который по воли судьбы выжил и теперь, видимо, жаждал мести. Выглядели они жалко — любители, позор ночного города, шваль, которой место только на свалке. Но их было пятеро, а Дима был один. И Рита, которая сейчас связывала его по рукам и ногам, потому что любой его рискованный шаг мог стоить ей жизни.