Рита стояла перед зеркалом долго. Очень долго. Минуты тянулись как часы, как годы, как целая жизнь. Она смотрела на свой шрам, на свои глаза, на своё лицо, и в голове её проносились обрывки воспоминаний — все те кусочки пазла, которые никак не хотели складываться, а теперь вдруг встали на свои места, образовав чудовищную картину её жизни.
Лиза, убегающая от неё. Крик дочери: «Ты не моя мама! Ты чужая, страшная тётка!» Нож у горла сегодня вечером. Грязные руки тех уродов, их похотливые рожи, их пальцы, сжимающие её тело. Дима на земле. Кровь. Крики. Страх. Бесконечный, липкий, всепоглощающий страх.
А потом она заплакала.
Сначала тихо, беззвучно, только слёзы потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльной коже. Потом всхлипы вырвались наружу, горькие, отчаянные, полные такой боли, что стены, казалось, задрожали. Она плакала навзрыд, закрывая лицо руками, и плечи её тряслись так, будто её било током, будто каждая клетка её тела кричала от боли.
Дима за дверью слышал это. Слышал каждый всхлип, каждый вздох, каждый стон. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. По его собственным щекам текли слёзы, но он их не замечал. Ему хотелось ворваться, обнять её, успокоить, сказать, что всё будет хорошо, что он рядом, что он никогда не уйдёт. Но он не мог. Не имел права. Она должна была пройти через это сама.
А потом началось то, чего он боялся больше всего. Крик. Душераздирающий, нечеловеческий, звериный крик, от которого волосы встают дыбом, от которого сердце останавливается, от которого хочется выть вместе с ней.
— НЕТ! НЕЕЕЕТ! НЕЕЕЕЕТ!
Рита схватила стул. С диким, нечеловеческим криком она швырнула его в зеркало. Стекло разлетелось вдребезги с оглушительным грохотом, который, казалось, разнёсся по всему посёлку. Осколки брызнули во все стороны, зазвенели, посыпались на пол, засверкали под ярким светом, как тысячи маленьких смертей.
— РИТА! — заорал Дима, вскакивая, ударяясь плечом о косяк.
Он рванул дверь, но она была заперта. Задвижка держала крепко, как приговор.
— РИТА, ОТКРОЙ!
Рита в ответ молчала. Только слышался звон осколков и её тяжёлое, рваное дыхание.
И снова грохот. Она била стулом по зеркалу снова и снова, пока все осколки не осыпались на пол, пока от огромного зеркала не осталась только пустая рама с острыми краями, похожая на гильотину. Дима слышал только этот страшный звон и её крики, от которых у него сердце разрывалось на куски.
Больше он не стал медлить. Он выбил дверь ногой. Петли жалобно хрустнули, дверь слетела и с грохотом рухнула на пол, подняв облако пыли.
То, что он увидел, заставило его замереть на пороге.
Рита стояла посреди комнаты, залитой осколками, с порезанными руками, с кровью на лице, на шее, на одежде, и смотрела на него. В глазах её больше не было пустоты. В них была такая боль, такая ненависть, такое отчаяние, что у Димы подкосились ноги.
От выброса адреналина все эти картинки сложились в пазл, воспоминания о всей её прошлой жизни выплывали одно за другим, как кадры из страшного фильма, который она смотрела в ускоренной перемотке. Теперь у неё было всё. Всё, что она могла предъявить Диме. Всё, что он сделал. Всё, что она пережила.
— Ты убил Лёшу так же, как Виктора? — холодно и тихо спросила Рита. Голос её был ледяным, чужим, неживым.
Дима замер. Волна дрожи прошла по его телу, и ноги налились свинцом, прирастая к полу. Дима понял, что вот он — конец. Конец его, его жизни, их любви, их возможного счастья, всего того, что он выстрадал и вымолил у судьбы. Отпираться и придумывать небылицы было бессмысленно. Он понял, что Рита всё вспомнила. И его словно подменили. Больше он не делал попытки приблизиться к ней.
— Да, — тихо сказал он. — Убил.
— Я всё вспомнила. Всё! — горько усмехнулась Рита, и эта усмешка была страшнее любого крика. — И Лёшу, и этого сегодняшнего урода, который приходил ко мне за деньгами. Стриптиз-клуб, эти мерзкие танцы под похотливые взгляды. Эти маски, перья. Эти бесконечные бега от Лёши, этот страх, эта вечная гонка. И Виктора, и клиентов в этом проклятом Саду. И тебя там. И как ты купил меня там и трахал, как шлюху, как вещь, как куклу, как бездушную игрушку. — шипела Рита, и каждое её слово впивалось в него ножом, оставляя кровоточащие раны. — И там, и тогда в клубе, когда ты впервые меня увидел и купил. Как кусок мяса.