Выбрать главу

— Рита, я...

— Молчи! — закричала она. — И самое главное, я вспомнила, откуда у меня этот шрам. ИЗ-ЗА ТЕБЯ! — Рита прокричала это так, что, казалось, стены рухнут. — Всё из-за тебя! Как ты унижал меня перед своими друзьями, называл грязной шлюхой, тварью, последней мразью! Из-за тебя меня боится родная дочь! МОЯ ДОЧЬ МЕНЯ БОИТСЯ! Ты понимаешь это? Она смотрела на меня как на чудовище! Всё из-за тебя! Как ты унижал меня в ту ночь перед аварией! Я видела твою жестокость, твои глаза, полные презрения! Как ты бросил меня в больнице! Не пришёл! НИ РАЗУ! А я лежала и ждала, а ты даже не зашёл!

— Рита! — попытался вставить слово Дима. — Я урод! Прости меня... пожалуйста! Я не разобрался и уничтожил всё! Я идиот, я мудак, я...

— НЕ ПОДХОДИ! — заорала Рита, и он замер, остановленный этим криком, как вкопанный.

Дима остановился, глядя на неё с ужасом и болью.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — заорала Рита, и слёзы брызнули из её глаз, заливая лицо, смешиваясь с кровью на щеках. — Я просто хотела любви! Понимаешь? Просто хотела, чтобы кто-то меня любил! Чтобы кто-то сказал, что я не одна! Что я нужна! Что я не пустое место! Я виновата, знаю, что врала, что скрывала абсолютно всё — мужа, гонки, эти проклятые деньги, этот страх! Но я никогда не прощу тебе твою жестокость! И этот шрам никогда не прощу! Никогда! Ты сделал меня такой! Ты превратил меня в это чудовище, от которого родная дочь шарахается!

Потом Рита зарыдала, её стало трясти от адреналина, от боли, от отчаяния. Она согнулась, схватилась за голову, зашаталась, готовая упасть в эти осколки, готовая разбиться вдребезги, как это зеркало.

Дима не выдержал. Он подбежал, схватил её за талию, прижал к себе, не давая упасть, не давая разбиться об эти острые края. Рита стала биться в его объятиях, как дикая кошка, как раненый зверь, как обезумевшая от боли женщина.

— УСПОКОЙСЯ, БЛЯДЬ! УСПОКОЙСЯ, Я СКАЗАЛ! — заорал Дима и обнимал с такой силой, на какую был способен, чувствуя, как её тело бьётся в его руках, как она пытается вырваться, как она сходит с ума от боли. — ДУРА! Послушай меня! Не делай этого! Рита!

Рита била его руками, по лицу, по плечам, царапалась, кусалась, выла. Каждый удар отдавался в нём болью, но он держал, не отпускал, чувствуя, как её ногти оставляют кровавые полосы на его коже.

— Отпусти! — кричала она. — Ненавижу! Отпусти меня, ненавижу!

— НЕТ! — заорал он ей прямо в лицо, так, что она на секунду замерла. — НЕ ОТПУЩУ! СЛЫШИШЬ? НИКОГДА НЕ ОТПУЩУ!

Одной рукой он схватил её за затылок, сжал пальцы в её волосах и заставил поднять голову, заставил смотреть ему прямо в глаза. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её, он смотрел на неё бешеным, отчаянным взглядом, и в этом взгляде была такая сила, такая боль, такая любовь, что она перестала вырываться.

— Посмотри на меня! — закричал он, не отпуская её затылок. — Посмотри мне в глаза, Рита! Видишь эту боль? Это я! Я умираю рядом с тобой! Я задыхаюсь без тебя! Я мудак, я тварь, я заслуживаю смерти, но только не от твоих рук! Не так! Не сейчас!

Она смотрела на него, и слёзы текли по её лицу, смешиваясь с его слезами.

— Ты думаешь, я не знаю, что я натворил? — продолжал он, и голос его срывался на крик и на шёпот одновременно. — Ты думаешь, я не понимаю, что я тебя уничтожил? Я каждую ночь вижу твоё лицо, твой шрам, твои глаза! Я слышу твой крик в ту ночь! Я знаю, что я чудовище! Но я люблю тебя! Люблю так, что готов убить любого, кто посмеет тебя тронуть! Но только не ты! Ты не имеешь права меня ненавидеть больше, чем я сам себя ненавижу!

Рита смотрела на него, и в глазах её мелькнуло что-то — не прощение, нет, но понимание. Понимание того, что он тоже раздавлен, тоже сломан, тоже умирает.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она, но в этом шёпоте уже не было той силы, что раньше.

— Я знаю, — ответил он, всё ещё держа её за затылок, всё ещё глядя в глаза. — Имеешь право. Но дай мне шанс. Дай мне шанс искупить. Я всё сделаю. Всё, что скажешь. Уйду, если захочешь. Останусь, если позовёшь. Буду на коленях ползать. Только не умирай, Рита. Не умирай у меня на глазах. Я этого не вынесу.

Она закрыла глаза и обмякла в его руках, обессиленная, раздавленная, пустая.

Дима прижал её к себе, гладя по голове, по спине, по волосам, и плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она ещё раз, уткнувшись ему в грудь.

— Я знаю, — ответил он.

И так они стояли посреди осколков, обнявшись, два сломленных человека, у которых не осталось ничего, кроме этой боли и друг друга.