Дима сделал шаг к палате.
Потом еще один.
Он уже видел эту дверь — стеклянную, матовую, с табличкой «Палата №7». За ней — его женщина. Его любовь. Его проклятие. Его боль. Та, которую он обещал беречь и убил. Та, которая врала ему и любила его. Та, которую он не мог простить и не мог забыть.
Он подошёл к двери вплотную. Поднял руку. Костяшки, разбитые вчера о стену, заныли, заныли под бинтами, напоминая о том, что он сделал, о том, кем стал.
Он мог войти. Мог упасть на колени. Мог прижать её к себе, зарыться лицом в её волосы, шептать что-то бессвязное, глупое, нежное. Мог сказать: «Я здесь. Я люблю тебя. Я никогда не уйду».
За этой дверью рыдала его женщина, и он не мог переступить порог. Потому что там, за этим порогом, его ждала не просто Рита. Там ждала та, которая будет напоминать ему о лжи каждую секунду. Та, глядя на которую, он будет вспоминать не её улыбку, не её шепот, не её руки на своем лице, а то, как она смотрела ему в глаза и молчала. Как жила тройной жизнью, пока он, идиот, верил в сказку.
Он мог.
Но он не вошел.
Рука опустилась. Медленно, бессильно, как у человека, у которого вынули все кости и оставили только мясо, которому больше не на чем держаться.
Он не сможет это забыть.
И эта ненависть сожрет всё.
Он развернулся.
Пошёл по коридору прочь.
Медленно, как во сне. Как под водой. Как человек, который только что похоронил самое дорогое и теперь бредёт с кладбища, не разбирая дороги.
Он не обернулся.
Он вышел на улицу, в серый, промозглый день, и только там, за воротами больницы, за железным забором, за пределами досягаемости её голоса, — он остановился, прислонился к мокрой стене и заорал.
Заорал так, как она. В голос, навзрыд, выплёвывая из себя всю боль, которую не мог показать ей. Он бил кулаками по стене, срывая бинты, разбивая заживающие раны, и кровь текла по пальцам, смешиваясь с дождем, который снова начал моросить.
Он орал и не слышал себя. Он плакал и не чувствовал слёз. Он умирал здесь, снаружи, потому что там, внутри, осталась его душа. И он добровольно оторвал её от себя, оставил рыдать на больничной койке в палате номер семь. Одну.
А дождь все лил.
Смывал кровь.
Смывал слезы.
Не мог смыть только одно — её голос, навсегда врезавшийся в память:
«Дима-а-а...»
Два слога.
Вечность боли.
---
День за днем.
Дима приезжал в ожоговый центр каждое утро. Ровно в девять. Парковал машину на одном и том же месте — под старым тополем у западного крыла, откуда было видно окно её палаты. Третье с краю, на втором этаже. Шторы всегда задернуты.
Он сидел в машине по полчаса, по часу, смотрел на это окно и не выходил. Просто сидел, сжимая руль побелевшими пальцами, и считал минуты до того момента, когда можно будет пойти к врачу.
Врач принимал его всегда.
Дима заходил в кабинет, садился на тот самый стул, на который в первый день отказался садиться, и молча ждал. Доктор открывал историю болезни и начинал говорить.
— Состояние стабильное. Отёк спадает. Повязки меняем два раза в день. Температуры нет. Психологически тяжело, но держится.
Дима слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — про лечение, про препараты, про швейцарского хирурга, с которым уже связался и договорился на консультацию через месяц.
Он ни разу не спросил: «Что она говорит? Думает ли обо мне? Зовет ли?»
Врач сам ничего не добавлял. Просто сухие факты, цифры, показатели. Как сводки с фронта.
Тая появлялась в больнице каждый день к обеду. Дима видел её иногда — издалека, в коридоре, у входа. Она ходила к Рите. Сидела с ней по часу, по два, выходила заплаканная, но старалась держаться. Они не разговаривали. Пересекались взглядами — и расходились. Тая не спрашивала, почему он не заходит. Дима не объяснял.
Однажды она подошла сама.
Дима стоял у окна в конце коридора, смотрел на парковку, на свое место под тополем. Услышал шаги за спиной, но не обернулся.
— Она попросила зеркало, — сказала Тая тихо. Голос у неё сел, охрип от слёз. — Я сказала, что нельзя. Что врачи не разрешают. Она промолчала. Потом спросила, как ты.
Дима молчал.
— Я сказала, что ты здесь каждый день. Что говоришь с врачами. Что нашёл ей хирурга в Швейцарии.
Пауза.
— Она заплакала. Сказала: «Передай ему спасибо».
Дима закрыл глаза.
Это «спасибо» ударило сильнее, чем любой крик, любая мольба, любое «прости». Потому что в этом «спасибо» было всё: принятие, отпускание, понимание, что между ними все кончено.