— Я ВСЁ ВСПОМНИЛА, ЕГОР! ВСЁ!
Марк замер. Егор замер. Оба смотрели на неё, не веря своим ушам. Руки Егора ослабили хватку, но не отпустили.
— Я вспомнила, как он называл меня шлюхой перед аварией! — кричала Рита, вырываясь. — Как он унижал меня, топтал, орал! Я вспомнила, как он бросил меня в больнице! Ни разу не пришёл! Ни разу!
— Рита, ты не понимаешь...
— ЭТО ИЗ-ЗА НЕГО МЕНЯ БОИТСЯ МОЯ ДОЧЬ! — заорала она так, что, казалось, стены задрожали, а где-то наверху посыпалась штукатурка. — ИЗ-ЗА НЕГО! Если бы не его жестокость, если бы не его слова, если бы не его взгляд, полный презрения, я бы не была на той трассе! У меня бы не было этого шрама! Лиза бы не смотрела на меня как на чудовище! Она бы не кричала, что я не её мама!
— Рита, послушай...
— НЕТ, ЭТО ТЫ ПОСЛУШАЙ! — она ткнула пальцем в грудь Марка, и от этого жеста он отшатнулся, будто обжёгся. — Я ненавижу его! Понимаешь? НЕНАВИЖУ! Всей душой ненавижу! За то, что он сделал! За то, каким он был! За унижения! За шрам! За больницу! За всё, за всё!
— Он тебя искал! — рявкнул Егор, подходя ближе, снова хватая её за плечи. — Не говори такие слова, потом горько жалеть будешь! Только поздно будет!
— Поздно! — закричала Рита, и в этом крике было столько боли, что, казалось, стены не выдержат. — Всё поздно! Тогда я его ждала, готова была простить. Но не сейчас. Посмотри на меня! Посмотри на этот шрам! Из-за него! Всё из-за него!
Она рванулась, вырвалась из рук Егора с нечеловеческой силой и отбежала к стене, прижимаясь к ней спиной, готовая защищаться.
— Он ушёл, — повторила она, тяжело дыша, и голос её был полон той самой ненависти, о которой она кричала. — И я рада. Потому что не могу его видеть. Не могу, слышите? Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу ту ночь. Я слышу его слова. Я чувствую эту боль. Я не могу! Я не хочу!
— Куда он поехал? — тихо, страшно спросил Марк. В его голосе уже не было злости — только ледяной холод, только обречённость, только понимание того, что случилось что-то непоправимое.
— Я не знаю, — прошептала Рита, и ненависть в её глазах на секунду сменилась чем-то другим — страхом, сомнением, пустотой. — Он просто... убежал. Я сказала, что ненавижу, что никогда не прощу, и он убежал.
Егор выругался матом — длинно, грязно, страшно, развернулся и побежал вниз, перепрыгивая через ступени. Марк за ним. В прихожей они увидели разбитый телефон, осколки экрана, разбросанные по всему полу.
— Сука, — выдохнул Марк, глядя на это. — Он специально.
— Что? — не поняла Рита, спустившаяся следом, держась за стену.
— Телефон разбил, — Егор показал на осколки, и лицо его было страшным. — Чтобы мы не нашли. Чтобы не звонили. Чтобы не отследили. Чтобы...
Он не договорил. Но Рита поняла. По их лицам, по их глазам, по тому ужасу, который отразился на лицах обоих, по тому, как побелели их губы, как сжались кулаки.
— Что? — переспросила она, чувствуя, как внутри всё холодеет, как кровь стынет в жилах. — Что вы не договариваете? Куда он мог поехать?
Марк и Егор переглянулись. В этом взгляде было всё — и боль, и злость, и отчаяние, и какая-то страшная догадка, которую они оба боялись произнести вслух.
— Ничего, — коротко бросил Марк, и голос его был ледяным. — Ну ты и дура! Настоящая, блядь, дура!
Риту после этих слов охватила волна дрожи.
Марк и Егор выбежали на улицу.
Марк на ходу набрал Таю. Она ответила сразу, после первого же гудка, будто ждала.
— Тая, маленькая, — заговорил он, и голос его дрожал, срывался. — Тут беда.
Он услышал, как она выругалась от волнения — редкость для неё, но сейчас было не до приличий.
— Приди как можно скорее к этой идиотке, — Марк даже не обернулся на Риту, но та услышала. — Она что-то натворила. Что-то страшное.
Пауза. Марк сглотнул, провёл рукой по лицу.
— А как мне её называть? Димон пропал. Телефон разбил, уехал, и что-то мне подсказывает, что он возвращаться не собирается. Совсем не собирается.
Он дождался ответа, коротко бросил «пока» и сунул телефон в карман.
Рита осталась одна в разбитом доме, среди осколков и тишины, не зная, что будет дальше, не зная, куда он уехал, не зная, жив ли он вообще.
Но где-то глубоко внутри уже зарождался новый страх. Страх за него. За того, кого она только что прокляла. За того, кого ненавидела всей душой.
И этот страх был страшнее самой лютой ненависти.
Дом замер в тишине, тяжёлой, давящей, какой-то неживой. Шаги Марка и Егора стихли за воротами, двигатель их машины растаял вдали, и теперь только ветер шуршал за окнами да где-то скрипела незакрытая створка.