Выбрать главу

Рита стояла посреди прихожей, глядя на осколки разбитого телефона. Её собственное отражение мелькало в них тысячами мелких кусочков, и каждый кусочек показывал ей одно и то же — женщину с пустыми глазами и шрамом на лице, женщину, которая только что прокляла единственного человека, который её любил.

«Я ненавижу его. Я права. Я всё вспомнила. Я имею право».

Но где-то глубоко внутри, на самом дне, куда она боялась заглядывать, уже зарождался червячок сомнения. А если нет? А если она не всё помнит? А если она помнит только боль, но не помнит всего остального?

Дверь открылась без стука. Тая.

Она вошла быстро, решительно, но увидев Риту, замерла на пороге. В её глазах смешались жалость, страх и какая-то материнская усталость от вечных проблем.

— Рита... — выдохнула она.

Рита не ответила. Просто стояла и смотрела на неё пустыми глазами.

Они говорили долго. Очень долго.

Тая говорила, говорила, говорила — о том, как Дима искал её, как он ждал, как он сидел у её койки десять дней, когда она была пустой куклой. О том, что он не заходил в больницу, потому что ненавидел себя, а не её. О том, что он каждый вечер стоял под окнами и смотрел на её палату. О том, что он сам чуть не сошёл с ума от вины.

— Ты не понимаешь, Тая, — твердила Рита, качая головой. — Ты не слышала, как он меня называл. Ты не видела его глаза. Ты не знаешь, каково это — лежать в больнице и знать, что он даже не зашёл.

— Я всё знаю, Рита. Я прошла свой точно такой же ад. А, вот, ты не знаешь, каково это — любить так, что готов убивать, — отвечала Тая. — И не мочь зайти, потому что стыдно, потому что виноват, потому что не имеешь права.

Рита молчала. Упрямо, жёстко, гордо.

Тая ушла через два часа, уставшая, разбитая, с чувством, что так и не достучалась.

Рита осталась одна.

Она постояла ещё немного, глядя в пустоту. Потом медленно, как сомнамбула, пошла в ванную. Включила воду. Залезла под душ, смыла с себя кровь, грязь, слёзы. Причесалась. Заплела волосы в косу.

Потом взяла веник и совок и начала собирать осколки. Сначала в прихожей — разбитый телефон. Потом поднялась наверх, в ту комнату. Долго собирала осколки зеркала, порезав пальцы ещё несколько раз, но не чувствуя боли. Вынесла всё в мешке, выкинула в мусорный бак.

Дом постепенно обретал порядок. Но внутри у неё порядка не было.

Три дня она жила как автомат. Вставала, пила воду, смотрела в стену, ложилась. Не ела. Почти не спала. Думала.

И с каждым часом червячок сомнения рос, превращаясь в змею, в дракона, в монстра, который пожирал её изнутри.

А что, если Тая права? А что, если я всё неправильно поняла? А что, если он действительно...

На третий день она подошла к окну и долго смотрела на пустую дорогу, ведущую к воротам. Там, где в тот вечер исчезла его машина.

— Где ты? — прошептала она в пустоту.

Никто не ответил.

---

Три дня, которые длились вечность.

Рита потеряла счёт времени. Солнце вставало и садилось за окном, а она сидела в гостиной на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку — туда, где дорога уходила за ворота, туда, где в ту ночь исчезла его машина. Она почти не спала, почти не ела, только пила воду, когда горло пересыхало от тишины. В голове крутились одни и те же мысли, одни и те же вопросы, одни и те же сомнения, которые грызли её изнутри, не давая покоя ни днём ни ночью.

Тая приходила каждый день. Приносила еду, которую Рита не трогала, говорила слова, которые Рита не слушала, смотрела с той самой материнской жалостью, от которой хотелось выть. Марк не заходил — злился. Егора она не видела вообще.

К вечеру третьего дня, когда за окном уже сгущались сумерки, окрашивая небо в грязно-синий цвет, а в доме зажглись только тусклые лампы в гостиной, случилось то, чего она не ждала.

Входная дверь распахнулась с таким грохотом, что, казалось, стены содрогнулись, а стёкла в окнах жалобно зазвенели. Удар двери о стену.

В дом ворвался Егор.

Рита вздрогнула, обернулась на звук, и то, что она увидела, заставило её сердце на мгновение остановиться. Таким злым она его не видела никогда. Да и вообще мало кого видела в таком состоянии за всю свою жизнь. Он был страшен. Лицо его, обычно спокойное, сдержанное, сейчас превратилось в маску — нет, не маску, в живое воплощение ярости, боли и какой-то нечеловеческой, запредельной злости. Глаза горели бешеным огнём, желваки ходили на скулах так, что, казалось, кожа сейчас лопнет, губы были плотно сжаты в тонкую, белую линию.