— Всё было, — честно ответил Костя, и голос его звучал обречённо. — От пистолетов до... ну, ты сам знаешь, что там было. Выбор большой, на любой вкус. Я не видел, что именно, но если он что-то задумал, особенно после таких новостей...
Он не договорил. Все и так поняли. В воздухе повисла такая тяжёлая тишина, что, казалось, её можно было резать ножом.
— Сука, — заорал Егор, ударив кулаком по верстаку так, что инструменты подпрыгнули и с грохотом посыпались на пол, разлетаясь в разные стороны. — Сука! Надо было её там, в том доме, придушить сразу! Своими руками! Чтобы не мучилась и нас не мучила!
— Егор! — рявкнул Марк, поднимаясь с корточек и хватая его за плечо. — Спокойно! Не время сейчас!
— К чёрту спокойно! — огрызнулся тот, вырываясь. — Он там сейчас... хуй знает где это... один, с оружием... а мы тут стоим, разговоры разговариваем!
— Поехали на хату, Егор! — Марк повернулся к нему, схватил за плечо и потащил к выходу, не слушая больше никаких возражений. — Поехали. Может, ещё успеем.
Они выбежали из ангара, не попрощавшись, не оглянувшись, запрыгнули в машину и рванули с места так, что гравий брызнул из-под колёс.
В зеркале заднего вида оставались Костя, его пацаны и чёрный внедорожник Димы, который сиротливо стоял у входа, как памятник самому себе, как напоминание о том, что всё могло быть иначе.
Впереди была Петроградка. Впереди была квартира. Впереди была надежда — или конец.
---
Машина замерла у высотки на Петроградке, даже не заглушив двигатель. Марк и Егор вылетели из салона, даже не взглянув на припаркованные рядом тачки, и рванули к подъезду, перепрыгивая через ступеньки крыльца. Время шло к полудню, солнце стояло высоко, слепило глаза, отражалось от стёкол соседних домов, но им было плевать на солнце, на людей, на весь этот грёбаный мир, который продолжал вращаться, несмотря на то, что их брат мог быть уже где-то на краю.
Лифт полз бесконечно долго. Егор колотил кулаком по стене кабины, считая секунды, которые тянулись как резина, Марк сжимал ключ от квартиры так, что металл, казалось, сейчас впишется в ладонь, оставив кровавый след. Наконец двери разъехались, и они выбежали в коридор, едва не сбив с ног какую-то женщину с собачкой.
Дверь в пентхаус распахнулась с первого поворота ключа.
То, что они увидели, заставило их замереть на пороге, как вкопанных, будто кто-то выключил им ноги.
В прихожей горел свет. Яркий, беспощадный, выхватывающий каждую деталь этого разгрома, этого ада, этого крика, застывшего в вещах. На полу, прямо у входа, валялась одежда — та самая, в которой Дима был вчера, когда они видели его в последний раз. Майка, тёмная от засохшей крови, въевшейся в ткань, куртка, брошенная сверху, джинсы, скомканные и отшвырнутые в угол. Всё в куче, всё на виду, всё кричало о том, что здесь произошло что-то страшное, что здесь сдирали с себя прошлую жизнь вместе с этой грязной одеждой.
— Пиздец... — выдохнули Марк и Егор одновременно, не сговариваясь, и это слово повисло в воздухе, как приговор, как точка невозврата.
Они ворвались внутрь, разбежались по комнатам, и картина становилась всё хуже с каждым шагом, с каждым поворотом головы, с каждым новым углом обзора.
Ванная комната встретила их разбитым зеркалом — осколки стекла хрустели под ногами, впивались в подошвы, умывальник был забрызган чем-то тёмным, то ли кровью, то ли ещё какой-то дрянью, полотенца валялись на полу, впитав в себя воду, тюбики и флаконы были сметены с полок и валялись вперемешку, создавая на полу разноцветное месиво. Дима явно приводил себя в порядок, но делал это в таком состоянии, что крушил всё вокруг, не замечая, не чувствуя, не видя.
Гостиная напоминала поле боя после авианалёта. Диван перевёрнут вверх ногами, журнальный столик валяется на боку, стеклянная столешница разбита вдребезги, осколки по всему паркету, сверкающие в свете люстр. Картины на стенах висели криво, некоторые были сорваны и брошены на пол, рамы разбиты, холсты порваны. Стулья разбросаны по комнате, торшер повален и раздавлен, книги, бумаги, какие-то мелочи — всё вперемешку, всё перемешано с битым стеклом и осколками посуды. Здесь он вымещал свою ярость. Здесь он убивал ту боль, которая рвала его изнутри. Здесь он прощался с жизнью, сам того не зная.
— Димон! — заорал Марк, влетая в спальню. — Да где же ты, блядь?!
Тишина. Только эхо собственного голоса, отдающееся от стен и возвращающееся насмешкой.
Они проверили каждую комнату, каждый угол. Пусто. Димы не было.