Дорога петляла между этих забытых богом мест, и с каждым метром лицо Марка становилось всё белее, руки на руле всё сильнее сжимались, а дыхание всё чаще сбивалось, становясь поверхностным и рваным. Место было глухое, забытое, никому не нужное — именно такие они любили в молодости, когда нужно было спрятаться от всего мира, пересидеть бурю, зализать раны. Но сейчас это место вызывало только дрожь и холодный пот.
Вот и знакомая дверь. Облупившаяся краска, ржавая ручка, маленькое зарешёченное окно, за которым уже много лет никого не было. «Кузница». Их старая берлога, где они тусовались в юности, да и позже, до всего. Здесь они прятались от ментов и конкурентов, здесь строили планы, которые потом сделали их теми, кто они есть сейчас. Здесь они были братьями не по крови, а по духу. И здесь же один из них чуть не убил свою любовь.
Марк заглушил двигатель и уставился на этот двор. Руки его, всё ещё сжимавшие руль, побелели до костяшек, кожа на них натянулась так, что, казалось, сейчас лопнет, обнажая мышцы и кости. Он не двигался, не выходил, просто сидел и смотрел, не в силах отвести взгляд, словно это был портал в его личный ад.
— Ну? — Егор повернулся к нему, хотя уже знал ответ. — Выходим?
Марк молчал. Смотрел на дверь так, будто за ней было не пустое помещение, а вся его прошлая жизнь, готовая выскочить и ударить в лицо, вцепиться в горло, задушить воспоминаниями, от которых не убежать, не спрятаться, не забыть.
— Марк? — переспросил Егор, и в голосе его появилось беспокойство, смешанное с пониманием.
— Выйди сам, — глухо ответил Марк, не отрывая взгляда от двери. — Посмотри.
— А ты чего? — тихо спросил Егор, хотя прекрасно знал ответ. Знал, потому что был там. Потому что видел всё своими глазами пять лет назад.
Марк молчал. Сидел, вцепившись в руль так, что, казалось, сейчас сломает его, раздавит в лепёшку вместе со всей своей болью. Лицо его было белым как мел, губы плотно сжаты в тонкую линию, на лбу выступила испарина, хотя в машине было прохладно, а за окном дул свежий ветер.
— Марк, — осторожно начал Егор, и голос его звучал мягко, как тогда, в молодости, когда они были просто пацанами с одним на всех горем, когда мир был проще, а боль — не такой острой.
Марк молчал долго. Очень долго. Тишина в салоне стала удушающей. А потом он заговорил, и голос его звучал так, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя клещами, с мясом, с кровью, с душой, оставляя после себя только пустоту.
— Ты же знаешь, Егор. Ты там был. — Голос его дрожал, срывался, ломался, как старая пластинка. — Я не могу туда пойти. Меня трясёт всего, как в отходняк. Смотри.
Он протянул руку, и Егор увидел, как пальцы его брата ходят ходуном, как в лихорадке, как у наркомана со стажем.
— Пять лет назад, — продолжал Марк, и каждое слово давалось ему с таким трудом, будто он выплевывал битое стекло. — Здесь. В этом самом дворе. Я своими руками всё разрушил. Всё, сука, что у нас было. Помнишь её глаза, Егор? Ты видел. Ты всё видел.
Да, он был там. Он и Дима. Они видели всё. Видели, как Марк, их брат, которого они знали как некогда адекватного, превратился в зверя, в обезумевшего от ревности и гнева монстра. Видели, как его пальцы сомкнулись на тонкой шее Таи, как она хрипела, задыхалась, синела на глазах. Видели, как он убивал здесь, в этой проклятой кузнице, то, что они создали — любовь, доверие, будущее. Помнит лицо Таи, помнит, как она хватала последние крохи воздуха, как её глаза, полные ужаса и непонимания, смотрели на человека, которого она любила больше жизни. Помнит её взгляд, пустой, разбитый, убитый, который Егор не забудет до конца своих дней, сколько бы ни прошло лет.
Егор молчал. Он помнит, как они с Димой с трудом оторвали его от неё, как отдирали эти пальцы, вцепившиеся в её горло мёртвой хваткой. Помнит, как она потом три года пряталась от него, лишь бы никогда больше не видеть его лица. И как Марк эти три года был не человеком, а тенью, оболочкой, которая пила, не просыхала, и каждую ночь просыпалась с криком, с именем Таи на устах, с ужасом в глазах.
— Я не могу туда зайти, Егор, — выдохнул Марк, и в голосе его было столько боли, что, казалось, стёкла в машине сейчас треснут, рассыплются вдребезги от этого звука. — Не могу. Если я сейчас зайду туда, я увижу её лицо. Я увижу тот ужас в её глазах. Я снова почувствую её шею под своими пальцами. Я не могу. Я лучше здесь сдохну, чем выйду из машины.