— Она еще что-нибудь говорила? — спросил он, не оборачиваясь.
Тая помолчала.
— Говорит, что Лиза звонит каждый вечер. Больше ничего. Просто молчит.
Дима кивнул.
— Дима, — Тая шагнула ближе. — Она не спрашивает, почему ты не заходишь. Ни разу. Она просто… ждёт. Я не знаю, чего. Может, чуда. Но она поняла.
Он повернулся. Посмотрел на неё — пустыми, выцветшими глазами, в которых уже не осталось ничего, кроме усталости.
— Чудес не бывает, Тая. Ты же знаешь.
И ушел.
---
День за днем.
Неделя. Вторая.
Дима приезжал каждое утро. Смотрел на окно. Ходил к врачу. Выслушивал сводки. Сатурация в норме. Давление в норме. Ожог заживает по плану. Через две недели первая операция.
Он научился не слышать этот голос по ночам. Почти.
Тот крик — «Дима-а-а» — все еще звучал в ушах, но уже тише, приглушеннее, как эхо в горах, которое когда-нибудь замрет совсем.
Он хотел, чтобы замерло.
Боялся, что замрет.
Тая продолжала приходить каждый день. Иногда они сталкивались в коридоре, иногда — на парковке. Однажды она села к нему в машину. Просто открыла дверь, села на пассажирское, захлопнула.
— Она сегодня первый раз улыбнулась, — сказала Тая, глядя в лобовое стекло. — Врач сказал, что шрам будет, но пластика всё исправит. Что она будет выглядеть нормально. Почти как раньше.
Дима молчал.
— Она спросила, есть ли у тебя кто-то.
Он дернулся. Резко, как от удара.
— Что?
— Спросила, есть ли у тебя кто-то. Я сказала, что нет. Что ты один. Что приезжаешь сюда каждое утро и стоишь под окнами. Она долго молчала. Потом сказала: «Пусть перестанет. Ему будет легче».
Дима сжал руль.
— Тая, зачем ты мне это говоришь?
— Затем, что вы оба идиоты, — она повернулась к нему, и в глазах у неё стояли слезы. — Она тебя любит. Ты её любишь. Вы друг без друга сдохнете по одиночке. А гордость… гордость, Дима, это просто слово. Её в гроб с собой не заберешь.
Он посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом.
— Дело не в гордости, Конфетка. Дело в том, что я не могу. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу не её. Я вижу ту, другую. Ту, что врала. Я не знаю, как это убить в себе.
Тая вытерла слезы.
— А она видит каждый день свое лицо в бинтах. И знает, что это ты сделал. Но она не ненавидит тебя. Она просто зовёт. Молча. Про себя.
Дима молчал.
Тая вышла. Хлопнула дверью.
А он остался сидеть, глядя на окно палаты номер семь, за которым сейчас, может быть, его Риточка лежит и смотрит в потолок, и думает о нём, и не зовет вслух, потому что знает — он не придет.
---
День за днем.
Дима перестал приезжать по утрам. Начал приезжать вечерами, когда темнело, когда в окнах зажигался свет, когда можно было стоять под тополем и смотреть на жёлтый прямоугольник её окна, не боясь, что кто-то увидит.
Он стоял там часами. Смотрел, как гаснет свет. Как медсестры ходят по палатам. Как тени движутся за шторами.
Он не знал, какая из этих теней — её.
Но он стоял.
Каждый вечер.
До тех пор, пока свет в палате номер семь не гас. Пока окно не становилось черным, как все остальные. Пока охрана не начинала обход.
Тогда он садился в машину и уезжал.
Чтобы вернуться завтра.
---
А она, говорят, потихоньку шла на поправку.
Тая рассказывала: начала вставать. Садиться. Есть сама. Первый раз улыбнулась, когда Лиза по телефону рассказывала что-то своё.
— Она тебя не забывает, — сказала Тая однажды. — Не говорит вслух. Но я вижу. Она смотрит в окно по вечерам. Долго. Как будто ждёт кого-то.
Дима не ответил.
В тот вечер он стоял под тополем дольше обычного. Смотрел на окно. И вдруг штора дрогнула.
Чья-то рука — тонкая, в больничном браслете — отвела край ткани.
И он увидел её силуэт.
Она стояла у окна. Смотрела вниз, на парковку, на тёмные машины, на одинокую фигуру под старым тополем.
Дима замер. Не дышал. Боялся пошевелиться.
Она стояла долго. Минуту. Две. Пять.
Потом штора опустилась.
И свет погас.
Дима простоял под тополем до утра.
А утром пришел к врачу и сказал:
— Готовьте все документы для Швейцарии. Я оплачу чартер. Она полетит, как только врачи разрешат.
Врач кивнул.
— А вы? — спросил он.
Дима покачал головой.
— Я не полечу.
Он вышел из кабинета, прошёл мимо палаты номер семь, не останавливаясь, не глядя на дверь. Спустился по лестнице, вышел на улицу, сел в машину.
И только там, в машине, закрыв лицо руками, он позволил себе то, что не позволял никогда за эти недели.