Дима посмотрел на его ладонь. Потом на револьвер в своей руке. Потом снова на брата.
Марк достал телефон, быстро набрал сообщение: «Езжай за Ритой. Привези её. Хоть за волосы притащи. Я попробую уболтать его». Нажал отправку и сунул телефон в карман.
Егор, стоявший рядом, краем глаза прочитал сообщение, едва заметно моргнул — знак, что понял — и, не привлекая внимания, начал медленно отступать к выходу. Дима, погружённый в свои мысли, ничего не заметил. Егор вышел, бесшумно скользнул в темноту, и уже через минуту вдалеке взревел двигатель машины, уносящей его прочь по лесной дороге. Он вдавил педаль в пол так, что стрелка спидометра ушла за красную отметку, и деревья за окном слились в сплошную серую стену. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но он гнал. Гнал так, будто от скорости зависела чья-то жизнь. Что, в общем-то, было правдой.
— Дим... — начал Марк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не надо психовать. Не горячись.
— Куда Егор слился? — спросил Дима, вглядываясь в стекло.
Марк лихорадочно соображал, что сказать. Что-то правдоподобное, что-то, во что Дима поверит.
— Сейчас вернётся, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Вышел по телефону поговорить. Алиса ему написала, хочет поговорить. У них там что-то наклёвывается, кажется.
Дима усмехнулся — криво, горько, но усмехнулся. И, кажется, поверил.
— Димка... — продолжил Марк, делая ещё один осторожный шаг вперёд. — Поедем домой. Вы поговорите с ней. Уже три дня прошло, всё устаканилось. Вы помиритесь.
— Знаешь, Марк, — Дима покачал головой, и в этом движении было столько усталости, что, казалось, она давила на плечи всей тяжестью этого мира. — Не будет никакого примирения. Я видел ненависть в её глазах. Это не просто слова, Марк. Это не что-то, что можно забыть через три дня. Это навсегда. Оставь этот разговор.
Он снова крутанул барабан. Металлический щелчок прозвучал в тишине как выстрел.
— Проверим, Марк? — спросил он, поднося револьвер к виску.
— ДИМА! — заорал Марк, но курок уже щёлкнул.
Пусто.
Марк подскочил с места, сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Воздух закончился, лёгкие горели, и он не мог вздохнуть, пока не увидел, что Дима жив. Что патрон снова не выстрелил.
— Забааавно... — протянул Дима и ухмыльнулся.
Марк выдохнул. Выдохнул так, будто из него выпустили весь воздух, всю боль, всё напряжение. Потом медленно, очень медленно, шаг за шагом, подошёл к стене напротив Димы и сел на пол. Осталось метра три, не больше. Сели лицом к лицу, как в те времена, когда мир был проще, когда боль была чужой, а не своей.
— Дим, — тихо сказал Марк. — Давай поговорим. Как раньше. По душам.
— У меня нет души, Марк, — устало ответил Дима. — Больше нет. И была ли она — вопрос.
Марк достал сигареты, закурил. Потом взял бутылку, отпил из неё несколько крупных глотков, которые обожгли горло, заставили глаза защипать.
— Я вот эти дни сидел тут и думал, — начал Дима, и голос его стал тихим, каким-то очень далёким. — Вспоминал. Когда ты, Марк, пять лет назад решил въехать в стену, я тогда понял. Понял тебя. Понял ситуацию. Но не смог её прочувствовать до конца. Казалось, ну Орлов... ты же мужик, стальной, несгибаемый... а тут из-за тёлки...
Марк слушал, и злость поднималась в нём, сжимала челюсти, заставляла желваки ходить ходуном. Он знал, о чём сейчас пойдёт речь. Знал и не мог остановить.
— Тогда мне казалось, что предательство бабы можно пережить, — продолжал Дима, и голос его стал ещё тише. — Что и ты должен был пережить. Напиться. Отпиздить кого. Ещё что-то. Но не на полной скорости в стену. Это же малодушие...
Он замолчал, уставившись в одну точку на стене напротив, и Марк видел, как по его лицу пробегают тени воспоминаний.
— А теперь, Марк, я понял, — сказал он, и в голосе его появилась такая глубина, что у Марка перехватило дыхание. — Я понял, что это нихуя не малодушие.
Он поднял револьвер, посмотрел на него, как на единственного друга, который не предал.
— Знаешь, что такое сидеть с пушкой у виска и ждать, когда щёлкнет барабан? — спросил он, и голос его дрогнул. — Это не страх смерти. Это страх того, что не умрёшь. Что придётся жить дальше. Что каждое утро будешь просыпаться и вспоминать её глаза. Её голос. Её слова. Что будешь слышать, как она говорит «ненавижу», и ничего не сможешь с этим сделать.
Он перевёл взгляд на Марка, и в глазах его было столько боли, что, казалось, ею можно было отравить весь мир.
— Когда перед тобой закрывается единственное окно, через которое ты видел свет, мир, красоту, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из себя клещами, — то пустить себе пулю — это не лёгкий выход. Это и выход, и тупик одновременно. Это когда ты понимаешь, что дальше идти некуда, что свет погас, что всё, что имело смысл, исчезло, а ты остался. Один. С этой пустотой, которая жрёт тебя изнутри.