Выбрать главу

Марк сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я видел её глаза, Марк, — продолжал Дима, и голос его сорвался. — Там не было злости. Там не было обиды. Там была ненависть. Настоящая. Такая, которая не проходит. Такая, которая живёт в тебе, растёт, заполняет всё. И я теперь не знаю, кто из нас прав, кто поступил правильно, а кто нет. Но итог такой: я здесь, с этим грёбаным револьвером, который не хочет стрелять.

Он замолчал, и тишина в комнате стала такой густой, что, казалось, можно было задохнуться.

— Ты знаешь, что я вспоминал эти три дня? — спросил он, и в голосе его появилась странная, страшная улыбка. — Я вспоминал, как ты тогда, в кузнице, сказал те слова. Когда тебя вытащили с того света, ты сказал, даже после всего, после всей физической боли, что жить без неё не хотел, когда ехал на стену, и после тоже, даже думая, что она предала. Что жалел, что не сдох тогда, что тебя вытащили. Что если бы мог — въехал бы в стену снова. Что не жалеешь ни о чём, кроме того, что сделал ей больно. Я не понимал: неужели есть такие женщины, ради которых вот так можно? Потом я узнал Таю, я понял, что они существуют. Что она достойна была твоей смерти. И Рита... она такая же. Чистая. Прошедшая через свой ад. Да, она натвоворила хуйни. Она заблудилась. Но они, Марк, стоят того, чтобы сдохнуть за них.

Марк сидел, прислонившись спиной к стене, запрокинув голову, и слеза медленно, тяжело вытекла из глаза, поползла по щеке, затерялась в щетине. Он помнил каждое слово, которое тогда сказал. Каждую эмоцию, которую пережил. Каждую секунду того ада. Помнил, как сидел на пыльном диване в той самой кузнице, разбитый, пустой, и смотрел на братьев, которые пытались ему помочь, и не понимал, зачем они это делали. Помнил, как кричал, что не хочет жить, что без неё жизнь не нужна, что лучше бы сдох там, чем мучиться так. Помнил, как Дима держал его за плечи и тряс, и говорил, что всё пройдёт, что он справится, что надо жить. А он не верил. Не мог верить. Пока не увидел её снова. Пока не понял, что не всё потеряно.

— Теперь ты понимаешь меня? — прошептал Дима. — Я тебе твоим же примером показываю, что я чувствую.

Марк понимал. Понимал как никто другой. Как никто из живущих на этой земле. Он знал эту боль. Знал эту пустоту. Знал это желание исчезнуть, раствориться, перестать существовать, только чтобы не чувствовать. Но он не мог. Не мог смотреть, как его брат делает то, что сам пережил пять лет назад.

— Дим... — сказал он, и голос его дрожал. — Я понимаю. Правда. Как никто понимаю. Но пойми и ты. Ты не можешь вот так. Мы сдохнем вслед за тобой. Я, Егор, Тая, все. Ты не можешь это сделать. Не имеешь права. Ты вытаскивал нас, теперь мы тебя.

— А на что у меня есть право? — спросил Дима. — У меня вообще есть право на что-то? На жизнь? На счастье? На любовь?

— Есть, — твёрдо сказал Марк. — Димка, мы же с детства вместе. Мы всегда должны быть вместе. Ваша ссора это не приговор. Время... Понимаешь?! Время поможет. Оно должно пройти. Для кого сколько. Для меня пять лет. Для тебя возможно хватит и этих трёх дней. Хватит, что бы ей одуматься. Я всё понимаю. Но наша вспыльчивость нас же и губит. Если бы я тогда остался в её квартире, мы не потеряли бы столько времени. Я бы видел как родился мой сын, видел как он рос. Так же и Рита, она наговорила всё это дерьмо на эмоциях, от отчаяния, от страха потерять дочь. Но это только слова. Я уверен, что она так не думает и что уже тысячу раз пожалела. Димка...

Они сидели так, глядя друг на друга, и время потеряло смысл. Минуты складывались в часа, часы — в вечность. Марк мысленно торопил Егора, молился, чтобы тот успел, чтобы Рита приехала, чтобы Дима продержался. Дима смотрел на револьвер в своей руке и думал о чём-то своём — о том, что было, о том, что могло бы быть, о том, чего никогда не будет.

— Дима, — начал Марк, собираясь с силами, чтобы сказать что-то важное.

Но Дима снова крутанул барабан.

Марк побелел. Он упёрся локтями в согнутые колени, схватился за голову и зажмурился, не в силах смотреть, не в силах дышать, не в силах представить, что сейчас произойдёт. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело, и всё, что он мог, — это ждать. Ждать щелчка. Ждать выстрела. Ждать, когда всё кончится.

Дима посмотрел на Марка. Ему было очень больно. Больно от того, что он причиняет боль другим. Что те, кто любит его, сейчас сидят и смотрят, как он играет со смертью. Что его брат, который прошёл через тот же ад, сжимается в комок, боясь услышать выстрел. Он поднёс револьвер к виску. Доля секунды отделяла его от того, чтобы нажать на курок.