И в этот момент в доме раздался истошный вопль:
— НЕЕЕТ!
---
Егор гнал так, как никогда в жизни.
Стрелка спидометра зашкаливала, дрожала на последней отметке, готовая оторваться и улететь в темноту, деревья за окном слились в сплошную чёрную стену, мокрая трасса уходила из-под колёс со скоростью, которая для этих разбитых просёлочных дорог была смертельной. Но ему было плевать. Всё было плевать. В голове билась одна мысль, одна картинка, один звук, от которого кровь стыла в жилах — револьвер у виска Димы, его пустые глаза, его голос, который звучал так, будто он уже не здесь. Он вдавил педаль в пол так, что она, казалось, провалилась в пол, машина взвизгнула покрышками на повороте, едва не вылетев в кювет, но Егор даже не вздрогнул. Руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле, но он гнал. Гнал так, будто от скорости зависела жизнь. Его жизнь. Димы жизнь. Вся их грёбаная жизнь. Только бы успеть. Только бы не опоздать. Только бы этот чёртов револьвер не выстрелил раньше.
Он влетел в посёлок на такой скорости, что сигнализация соседних машин взвыла, где-то залаяли собаки, но ему было плевать. Машина замерла у дома Риты, даже не заглохнув, и Егор вылетел из салона, даже не закрыв дверь.
Дом стоял тёмный, тихий, без единого огонька в окнах, и эта темнота говорила ему больше любых слов. Она сидела там. Сидела, наверное, смотрела в стену, думала о своих обидах, о своей ненависти, о своей правоте. Может быть, даже плакала. А Дима там, в лесу, играл со смертью.
Он не стал стучать. Дверь распахнулась от удара ноги, слетев с петель и ударившись о стену, и Егор ворвался внутрь как ураган, как разъярённый зверь, как тот, кто уже всё потерял и терять ему больше нечего.
Рита сидела на диване в темноте, поджав ноги, и смотрела в одну точку. При его появлении она вздрогнула, вскочила, глаза её расширились от ужаса.
— А сейчас, стерва! — заорал он, и голос его сорвался на рык, на что-то нечеловеческое, на звук, который вырывается из груди, когда в ней больше нет места для слов. — Ты будешь слушать меня!
Рита отшатнулась, прижалась спиной к стене, глядя на него с таким ужасом, будто перед ней был не человек, а сама смерть, явившаяся за ней.
— Почему ты так со мной разговариваешь, Егор? — пролепетала она, и голос её дрожал, срывался, ломался. — Почему ты орёшь?
— Я как хочу, так и разговариваю! — рявкнул он, делая шаг вперёд, нависая над ней, загораживая собой весь свет. — Я разговариваю так, как ты заслужила, мелкая дрянь!
Рита стояла, не в силах пошевелиться, не в силах выдохнуть, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался такой страх, что, казалось, она сейчас упадёт, не выдержит, сломается.
— Пока ты тут упиваешься своей ненавистью, — заорал Егор, и каждое его слово било, как пощёчина, от которой щека горит ещё долго, — Димка сейчас в русскую рулетку играет, крутит барабан с одной пулей и себе в башку стреляет! Понимаешь? Он там, в этом грёбаном вашем стеклянном доме, один, с револьвером, и ждёт, когда эта ебучая пуля вылетит! Или не вылетит! Он там, блядь, уже третий день сидит и каждый раз, когда щёлкает курок, надеется, что этот раз — последний!
Рита рухнула на диван, закрыла лицо руками, и плечи её затряслись в беззвучных рыданиях.
— Егор... — прошептала она, но он не дал ей договорить.
— Ты сейчас встанешь и поедешь со мной! — орал он, нависая над ней, не давая ей уйти в свою боль, не давая спрятаться за слезами. — И сделаешь так, чтобы он уехал из этого ёбаного места! Куда угодно — сюда, к Марку, к себе на квартиру, мне похуй! Лишь бы он выкинул эту мысль из своей головы! Лишь бы бросил этот грёбаный револьвер!
Рита плакала, сжимаясь в комок, а Егор не останавливался.
— Ты не стоишь его жизни, слышишь?! — заорал он, и голос его сорвался, лопнул, как натянутая струна. — Ты не стоишь его страданий! Он тебя нашёл в грязи, когда ты была на дне, когда от тебя все отвернулись! Он тебя из дерьма вытащил, а ты его лицом в это дерьмо за всё хорошее и окунула! Ты, сука, обманывала его день за днём, неделю за неделей, ты создала это дерьмо своими руками! И не смей сейчас строить из себя обиженную жертву! Жертва здесь — Димка! И все, кого он положил из-за тебя! Все, кто гниёт сейчас в земле!
Он замолчал на секунду, переводя дыхание, и в тишине, которая наступила, было слышно только её всхлипы.