Выбрать главу

— Ты, блядь, может, не в курсе? — продолжил он, и голос его стал тише, но от этой тишины становилось ещё страшнее. — Ты пока там витала в своём небытии, он муженька твоего живьём в лесу похоронил, весь этот ебучий бордель с землёй сравнял, а крови на себя намазал столько, что и не отмыть. А ты? Ты ему в ответ что? «Ненавижу» сказала.

— Мне похуй, не простила — притворись. Не любишь — притворись, — зашипел он, наклоняясь к самому её лицу. — И лучше тебе поехать, иначе пожалеешь, что вообще на свет родилась, потому что если он там не выживет, я тебя придушу своими руками. Даю тридцать секунд, чтобы обулась. Иначе поедешь связанная в багажнике. И ты вымолишь у него это грёбаное прощение. Если будет у кого вымаливать конечно... Я не знаю, жив ли он ещё...

Его голос дрогнул на последних словах, и он отвернулся, чтобы она не увидела того, что промелькнуло в его глазах. Он не мог, не имел права показывать слабость. Не сейчас.

— Ты дура! — заорал он снова, поворачиваясь к ней. — Дура, каких свет ещё не видел! Пустая и глупая! Он любил тебя, а ты... ты просто пустота, которая не смогла разглядеть в себе ничего, кроме обид!

Рита смотрела на него, и слёзы текли по её лицу, заливая глаза, рот, подбородок. Она не вытирала их, не могла. Она понимала. Понимала каждое его слово. Понимала, что он прав. Что она дура. Что она наговорила Диме таких слов, которые не говорят даже врагам. Что она строила из себя обиженную, когда он просто любил. Всегда любил. Даже когда она врала. Даже когда она скрывала. Даже когда она кричала, что ненавидит.

— Что, не нравится, принцесса, когда с небес на землю опускают?! — Егор снова повысил голос, и в нём было столько ярости, что, казалось, стены сейчас треснут. — Я не Дима, я с тобой возиться не буду. Мне глубоко похуй на тебя, что станет с тобой в случае чего, мне похуй на твои чувства. Грубые слова не нравятся? А ты других и не заслужила!

Он рванул её за плечо, поднимая с дивана, не заботясь о том, что ей, возможно, больно, не заботясь ни о чём, кроме одной цели.

— Ты во всём виновата, — шипел он, глядя на неё сверху вниз, и голос его был полон такого презрения, что она физически чувствовала, как оно жжёт кожу. — Ты всё это создала. Ты врала, ты скрывала, ты бегала от него, когда он пытался быть рядом. А теперь строишь из себя хуй знает кого, когда он, блядь, подыхает из-за тебя!

Руки у неё дрожали, ноги подкашивались, но она стояла. Нашла в себе силы. Потому что он был прав. Каждое его слово было правдой. И она должна была ехать. Должна была всё исправить. Если ещё не поздно.

Она обулась, накинула куртку, не глядя, не понимая, что делает, не чувствуя, как холодный ветер бьёт в лицо. Егор уже выбегал из дома, не оглядываясь, не проверяя, идёт ли она. Он знал — пойдёт.

Она выскочила следом, села в машину, и они сорвались с места, едва дверца захлопнулась.

Егор гнал. Гнал так, что деревья за окном сливались в одно сплошное пятно, что дорога уходила из-под колёс, что сердце, казалось, сейчас остановится от этой скорости. Рита сидела рядом, вцепившись в сиденье, и тряслась. Тряслась от страха, от ужаса, от того, что она натворила.

«Он прав. Я дура. Я всегда была дурой. Я думала, что имею право на обиду. А он... он просто любил. Всегда любил. А я чуть не убила его».

— Егор... — прошептала она, и голос её сорвался. — Прости меня.

Он не смотрел на неё. Смотрел только на дорогу, только вперёд, только туда, где, может быть, ещё можно было успеть.

— Просто заткнись, — зашипел он, и в этом шипении было столько ненависти, что она сжалась, вжалась в сиденье. — Мне твоё раскаяние на хуй не упало. У Димы его проси. И молись, чтобы было у кого просить. Чтобы мы успели.

Он вдавил педаль в пол, машина рванула вперёд, и Рита почувствовала, как земля уходит из-под колёс.

— Иначе я тебя закопаю, — добавил он, и голос его был ледяным. — И плакать и искать никто не будет. Он — это единственный, кто у тебя был и остался. Единственный, кто тебя любил. Просто заткнись и не разговаривай со мной, для своего же блага. Просто заткнись и молись...

Рита замолчала. Сидела, вцепившись в сиденье, и смотрела на дорогу, которая уходила в темноту. В голове билась только одна мысль, одна молитва, одно имя: «Дима, только бы успеть. Только бы ты был жив. Только бы ты простил».

Она не знала, что скажет, когда увидит его. Не знала, поверит ли он ей. Не знала, простит ли. Но она знала одно: если он выживет, она никогда, никогда больше не сделает ему больно.

Егор гнал. Гнал так, как никогда в жизни. Потому что на кону была жизнь брата. И он не мог, не имел права опоздать.

Так они домчались до этой глуши. До леса. До стеклянного домика. До того места, где, может быть, ещё можно было всё исправить.