Выбрать главу

Глава 23. ПОСЛЕДНИЙ ВЫБОР

Рита влетела в домик, не чувствуя под собой ног, не замечая, как острые осколки стекла впиваются в подошвы её кроссовок, как холодный, спёртый воздух бьёт в лицо, как где-то внутри, в самой глубине груди, разрывается что-то, что ещё минуту назад держало её на плаву. Внутри неё всё оборвалось, когда она увидела его — Дима сидел посреди этой разорённой комнаты, в которой они когда-то были счастливы, приставив револьвер к виску, и его палец уже сжимал курок, а глаза были закрыты, и на лице застыло такое спокойствие, которое бывает только у тех, кто уже попрощался с жизнью.

— НЕЕЕТ! — заорала она, и этот крик вырвался из самой глубины, из того самого места, где ещё теплилась надежда, где ещё не всё умерло, где ещё билась любовь, которую она так старательно прятала за своей ненавистью.

Марк, который сидел с закрытыми глазами, вжавшись в стену, вцепившись в собственн голову так, что ногти, наверное, впились в кожу, дёрнулся всем телом, будто его ударило током. Дима замер, услышав знакомый голос — тот самый, который преследовал его во сне, который он слышал в каждом шорохе, в каждом порыве ветра, в каждом ударе собственного сердца — и медленно, очень медленно, словно сквозь толщу ледяной воды, повернул голову в сторону двери.

Рита подбежала к нему, упала на колени прямо на острые осколки, даже не заметив боли, даже не почувствовав, как стекло режет кожу сквозь тонкую ткань джинсов. Схватила его лицо в ладони, чувствуя под пальцами холодную, чужую, такую родную кожу, вглядываясь в глаза, которые смотрели на неё и не видели. Её мокрые ладони, которые вытирали собственные слёзы, сейчас смешивались с грязью, с пеплом, с чем-то чёрным и страшным, что поселилось в нём за эти три дня.

— Дима, Димочка... — шептала она, захлёбываясь рыданиями, задыхаясь от собственных слов, от той боли, которую она причинила ему и которую теперь не могла остановить. — Прости меня... Прости, прости, прости... Я дура, я последняя дура, я всё поняла, я...

Она говорила, говорила, говорила, слова летели вперемешку со слезами, разбиваясь о его лицо, о его неподвижное тело, о ту глухую, непробиваемую стену, которая выросла между ними за эти три дня. Но он смотрел на неё пустыми глазами, и в этой пустоте не было ничего — ни любви, ни ненависти, ни боли, ни даже той самой обиды, которая жгла её изнутри. Только выжженная, мёртвая, бесконечная пустота, в которой она не могла найти себя, не могла найти ту искру, за которую можно было бы ухватиться.

— Дима, отдай пистолет, — умоляла она, сжимая его руки, впиваясь пальцами в его запястья, чувствуя, как бьётся пульс — живой, настоящий, горячий — под её пальцами. — Я люблю тебя. Я всегда любила. Я просто... я была дурой. Я испугалась. Я не знала, что делаю. Прости меня. Поехали домой. Пожалуйста, поехали домой.

— Нет, — сказал он, и голос его был твёрдым, как приговор, как тот самый выстрел, который не случился, как стена, которую она не могла пробить.

Рита посмотрела на него уже по-другому. В её глазах, залитых слезами, вдруг вспыхнуло что-то новое. Что-то отчаянное. Что-то такое, от чего у Марка, который сидел, вжавшись в стену, похолодело внутри, а сердце пропустило удар.

— Тогда давай, Дима, — прошептала она, и голос её был спокойным, страшно спокойным, таким спокойным, что от него мурашки бежали по коже. — Одним выстрелом. Тебя и меня.

Дима смотрел на неё, не моргая, и в его пустых глазах на секунду, на краткий миг, на одно биение сердца, мелькнуло что-то живое, но тут же погасло, исчезло, провалилось в ту самую бездну, из которой не было возврата.

Он перевёл взгляд на Марка, потом на Егора, который стоял в дверях, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и всё понял. Понял, что это спектакль. Что её притащили сюда, заставили, уговорили, принудили — чтобы он бросил эту затею. Чтобы он поверил. Чтобы он жил.

— Уйди, — прорычал он, и голос его был глухим, как из-под земли, как из могилы, которую он для себя вырыл. — Уйди, Рита.

Она не двинулась с места, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых отражалась вся её боль, всё её отчаяние, вся та любовь, которую она так долго прятала, а теперь не могла высказать.

— УЙДИ, Я СКАЗАЛ! МНЕ НЕ НУЖНА ТВОЯ ЖАЛОСТЬ! — заорал он, и в этом крике было столько боли, что, казалось, стены сейчас рухнут, а стёкла, которых и так уже не было, разлетятся вдребезги от этого звука.

Егор кивнул Марку: давай выйдем, оставим их. Марк покачал головой. Он знал. Знал, что в такие моменты оставлять мужчину наедине с женщиной нельзя. Знал, что такое смотреть в глаза тому, кого ты любишь, и не верить ни одному её слову.