Дима вскочил на ноги, шатаясь, как тростник на ветру, как дерево, которое вот-вот рухнет, подточенное корнями. Алкоголь и слабость скручивали его, заставляли мир плыть перед глазами, но он держался, глядя на неё сверху вниз, и в этом взгляде было столько всего, что невозможно было выдержать.
— Я, БЛЯДЬ, ПО-ТВОЕМУ, ДЕБИЛ? — заорал он, обводя рукой всех, кто был в комнате, и голос его разносился по углам, ударяясь о стены, возвращаясь эхом, которое, казалось, никогда не стихнет. — ДУМАЕШЬ, Я НЕ ПОНИМАЮ, ЧТО ТЕБЯ СЮДА СИЛОЙ ПРИТАЩИЛИ? ЧТО ЕГОР ЗАСТАВИЛ ТЕБЯ ГОВОРИТЬ ЭТИ СЛОВА? ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ПО ПРИНУЖДЕНИЮ, А НЕ ПОТОМУ, ЧТО САМА ЗАХОТЕЛА?
— Дима, нет... — начала она, но он перебил её, не давая договорить, не давая сказать те слова, которые он так хотел услышать, но в которые больше не мог поверить.
— ДА, ЕГОР?! — рявкнул он, поворачиваясь к брату, и в его глазах полыхнуло такое бешенство, что, казалось, даже воздух вокруг заискрил. — СКАЖИ МНЕ, ТЫ ЕЁ ЗАСТАВИЛ? ТЫ ПРИВОЛОК ЕЁ СЮДА, ЧТОБЫ ОНА СКАЗАЛА, ЧТО ЛЮБИТ? ЧТОБЫ Я, КАК ДУРАК, ПОВЕРИЛ? ЧТОБЫ Я БРОСИЛ ЭТУ ХЕРНЮ И ПОЕХАЛ С ВАМИ?
Егор сжал кулаки так, что, казалось, ногти вот-вот вопьются в ладони, желваки заходили на скулах, а в глазах застыла такая мука, что слова были не нужны.
— ДИМОН, БЛЯДЬ! — рявкнул он в ответ, и голос его сорвался, лопнул, как натянутая струна. — БРОСЬ ПУШКУ! ПРЕКРАЩАЙ!
Дима засмеялся. Засмеялся обречённо, страшно, так, что у всех, кто слышал этот смех, кровь стыла в жилах, а волосы на затылке вставали дыбом. Это был смех человека, который дошёл до самого дна и понял, что дна нет.
— ПУШКУ? — переспросил он, глядя на револьвер в своей руке, как на старую, ненужную игрушку, как на того друга, который предал его в последний момент. — ДЕРЖИТЕ!
Он не думая, с какой-то дикой, отчаянной, последней силой швырнул револьвер в угол. Тяжёлый металл проехал по полу, скрежеща по осколкам, ударился о стену — и выстрелил.
Грохот в маленькой комнате был оглушительным. Он заполнил всё пространство, ударил по ушам, по сердцу, по самому нутру, заставив всех, кто был в этом домике, замереть, не в силах пошевелиться, не в силах выдохнуть, не в силах даже моргнуть. Пуля, которая три дня ждала своего часа, которая должна была войти в его висок и оборвать всё, пронеслась мимо головы Марка, и застряла в стене в каком-то сантиметре от его уха.
Тишина. Звенящая, страшная, мёртвая тишина опустилась на комнату, такая густая, что её можно было резать ножом, можно было пить, можно было захлебнуться в ней.
Дима смотрел на стену, на дыру от пули, из которой ещё сыпалась штукатурка, на брата, который стоял, вжавшись в стену, и не мог поверить. Не мог поверить, что эта пуля, которая должна была убить его, едва не лишила его Марка. Не мог поверить, что он, сам того не желая, чуть не стал убийцей. Не мог поверить, что та самая смерть, которую он так долго искал, пришла и прошла мимо, забрав с собой что-то другое. Не мог поверить, что эта попытка была бы успешной.
А потом он засмеялся. Засмеялся тем самым смехом, от которого у нормальных людей душа уходит в пятки, а сердце останавливается. Смеялся он долго, страшно, захлёбываясь, не в силах остановиться, и в этом смехе было всё — и боль, и отчаяние, и безумие, и какая-то страшная, нечеловеческая радость от того, что всё наконец-то закончилось.
— Бляяядь! — протянул он, и смех его переходил в хрип, в кашель, в что-то, что было похоже на рыдание. — Три дня... Три дня, сука... И вот так...
Он посмотрел на Риту. В глазах его не было ничего. Только та самая пустота, которая была страшнее любых слов.
— Уходи, Рита, — сказал он, и голос его был ровным, как лезвие ножа, как тот самый выстрел, который не случился. — Мне не нужна твоя жалость. Не нужны игры в несуществующую любовь. Не делай из меня дурака. Не унижай себя.
— Дима, это не игры... — начала она, но он не дал ей договорить, подняв руку, и она замерла, глядя на эту руку, которая ещё минуту назад держала револьвер.
— Ничего я с собой не сделаю, — продолжил он, не глядя на неё, глядя куда-то в стену, в ту самую дыру, где застряла пуля. — Всё. Успокойся. Живи своей жизнью. Ты свободна.
Рита бросилась к нему, схватила его за руки, пытаясь обнять, пытаясь достучаться, пытаясь найти хоть что-то живое в этом каменном лице, в этих мёртвых глазах, в этом теле, которое стало ей чужим.