Выбрать главу

— Это настоящая любовь, Димочка! — кричала она сквозь слёзы, и голос её срывался, ломался, разбивался о его молчание. — Я люблю тебя! Я дура! Я не хотела! Я так не думаю! Это я виновата, только я одна! Я идиотка! Прости меня, пожалуйста! Прости!

— Уйди... — прошептал он, отталкивая её. — По-хорошему уйди.

Она не отступала. Она тянулась к нему, пыталась обнять, пыталась удержать, пыталась вернуть его оттуда, куда он ушёл. И тогда он толкнул её. Не сильно, не со всей силы, но она споткнулась об осколки, о пустые бутылки, о ту самую пустоту, которая разлилась по всей комнате, и упала на спину, прямо на пол, залитый пеплом и стеклом.

Рита смотрела на него снизу вверх, смотрела, как он стоит над ней, чужой, далёкий, мёртвый, и плакала. Плакала так, что, казалось, слёзы никогда не кончатся, а сердце разорвётся на куски, и она умрёт здесь, на этом полу, среди осколков, так и не успев сказать ему главного.

— ДИМКА! — заорал Марк, делая шаг вперёд, и голос его дрожал, срывался, ломался. — ОСТАНОВИСЬ! УСПОКОЙСЯ!

— ХВАТИТ! — рявкнул Дима, и голос его разнёсся по всей комнате, заглушая всё, заглушая даже её плач. — ХВАТИТ ИЗ МЕНЯ ДЕЛАТЬ СЛАБОУМНОГО ДЕБИЛА! ПОШЛИ НАХУЙ! ВСЕ! И ТЫ, И ТЫ, И ТЫ!

Он ткнул пальцем в каждого, и в этом жесте было столько боли, столько отчаяния, столько всего, что не высказать словами, не выплакать слезами, не выкричать.

— ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ! ЗАЕБАЛИ! ВЫ ВСЕ ЗАЕБАЛИ! ВСЁ ЗАЕБАЛО! — орал он, и крик его был криком человека, который дошёл до предела, за которым ничего нет, кроме чёрной, бесконечной пустоты.

Рита поднялась на ноги. Медленно, как в страшном сне, как в том самом кошмаре, который снился ей все эти ночи. Подошла к нему. Посмотрела в глаза, в эти пустые, выжженные глаза, в которых не было ничего, кроме той самой пустоты, которую она видела в зеркале в тот день, когда всё пошло прахом. И со всей силы, на какую была способна, дала ему пощёчину.

Звук получился глухой, какой-то неживой, и этот звук, казалось, разнёсся по всей комнате, заставив всех замереть.

Она развернулась и выбежала из домика.

Все смотрели ей вслед. Смотрели, как она бежит к машине Егора, как её силуэт тает в темноте, как садится за руль, как дверца хлопает, как зажигается двигатель. Смотрели и не могли пошевелиться.

Дима рухнул на кровать. Сел, локти на коленях, вцепился в голову руками. Пальцы впились в волосы, в кожу, в то, что ещё оставалось живым, в ту боль, которая теперь стала единственным, что он чувствовал.

А потом они услышали, как взревел двигатель. Машина Егора сорвалась с места, разворачиваясь на узкой лесной дороге, и унеслась в темноту, оставляя за собой только шум дождя и чёрный лес, который смыкался за ней, как вода над утопающим.

Егор выбежал на улицу, глядя в ту сторону, где исчезла его машина, и заорал в темноту, в эту глухую, безразличную темноту, которая не отвечала, не слышала, не понимала:

— АХУЕННО! — прорычал он, и в голосе его было столько бешенства, что, казалось, лес вздрогнул, а дождь забил сильнее. — ДИМОН, БЛЯДЬ! ТВОЯ БАБА МОЮ МАШИНУ УГНАЛА!

Пацаны стояли и смотрели на Диму. Он сидел, не двигаясь, не поднимая головы. Минуту. Две. Три. Пять. Что крутилось в его голове в эти минуты, никто не знал. Может быть, он вспоминал её лицо, когда она говорила «я люблю тебя». Может быть, он думал о том, что она сделала. Может быть, он просто пытался выжить в этой пустоте, которая сжирала его изнутри, как огонь сжирает сухую траву.

А потом он вскочил. Ни слова не говоря, ни на кого не глядя, не чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости, как мир плывёт перед глазами, он выбежал на улицу, запрыгнул в машину, на которой приехал сам, и рванул с места так, что гравий брызнул из-под колёс, а дверь едва успела захлопнуться.

Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники едва справлялись, сбивались с ритма, но он вдавил педаль в пол, чувствуя, как двигатель взвывает, как деревья по обеим сторонам сливаются в сплошную чёрную стену, как время уходит из-под колёс. Фора у неё была пять минут, не больше. Он ехал и всматривался в лес, в темноту, в мокрую дорогу, которая уходила в никуда, и в голове билась только одна мысль, одно имя, одно слово: »Догоню. Догоню. Догоню».

Он догонит. Должен догнать. Не может быть, чтобы он её не догнал. Не может быть, чтобы всё закончилось вот так.

---


Он гнал по размытой лесной дороге, не чувствуя ни усталости, ни боли, ни времени, ни самого себя — только её, где-то там, впереди, в этой бесконечной стене дождя и темноты, в этой ночи, которая, казалось, никогда не кончится. Фары выхватывали из мрака мокрые стволы деревьев, огромные лужи, в которых отражалось серое, низкое небо, и бесконечную ленту грязи, уходящую в никуда, в ту самую пропасть, куда она могла уйти, если бы он не успел. Дворники едва справлялись с потоками воды, сбивались с ритма, размазывали грязь по стеклу, но он не сбавлял скорость, вдавливая педаль в пол до самого упора, чувствуя, как двигатель воет на пределе своих возможностей, как колёса то и дело теряют сцепление с размокшей землёй, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.