Выбрать главу

Она где-то там. Всего в нескольких минутах. Он знал это так же точно, как знал, что воздух нужен, чтобы дышать, что сердце нужно, чтобы жить, что она нужна, чтобы не умереть. Пять минут — всего пять минут, которые отделяли его от неё, от её слёз, от её голоса, от той самой жизни, которую он почти отпустил три дня назад, сидя на полу стеклянного домика с револьвером у виска.

Дождь хлестал по крыше, барабанил по капоту, заливал лобовое стекло сплошной стеной воды, сквозь которую невозможно было ничего разглядеть, но он продолжал гнать, потому что если остановится — если позволит себе сбавить скорость, если даст себе передышку — то, возможно, потеряет её навсегда. И тогда всё, что было, всё, за что он держался, все эти три дня, все эти щелчки пустого барабана, все эти молитвы, которые он не умел произносить, — всё будет зря, всё обратится в прах, в пустоту, в ту самую черноту, из которой он едва выбрался.

И вдруг впереди мелькнули огни. Её фары. Рита гнала на всей скорости, которую могла выжать из машины Егора — она была гонщицей, умела делать то, что другим казалось невозможным, играла со скоростью, как с огнём. Дима догонял, хотя сам не понимал, как это происходит. Они неслись по трассе, две пары фар, два обезумевших сердца, две жизни, которые снова стремились слиться в одну.

Дима боялся её подрезать. Боялся, что если сделает резкое движение, если попытается остановить её силой, то случится повторение той страшной ночи, когда её машина загорелась, когда он потерял её в первый раз. Он помнил этот запах гари, помнил её крик, помнил, как сходил с ума, стоя под окнами больницы. Неизвестно, сколько бы они так ехали, если бы Риту не занесло на лужах.

Она просто не справилась с управлением. Так бывает даже у лучших, даже у тех, кто умеет держать дорогу. Мокрая грязь, скользкая трава, усталость, которая навалилась после всего, что случилось в стеклянном домике, — и машину развернуло, выкинуло на обочину, закрутило, будто щепку в водовороте.

Дима резко ударил по тормозам, его внедорожник заскользил по грязи, едва не влетев в дерево, и остановился в нескольких метрах. Он выскочил, даже не заглушив двигатель, даже не закрыв дверь, и рванул к её машине.

Дежавю. Как тогда, в ночь аварии. Те же огни, тот же дождь, та же паника в груди. Но теперь он знал, что не опоздает.

Он рванул дверь, и она ввалилась в его объятия — заплаканная, мокрая, дрожащая, такая маленькая и такая родная. Он подхватил её под бёдра, она вцепилась в него ногами, руками обхватила шею, прижалась так, будто хотела стать частью его, раствориться, исчезнуть в нём, чтобы никогда больше не разлучаться.

— Димочка, — шептала она, задыхаясь от слёз, от дождя, от той огромной, всепоглощающей волны, которая накрыла её с головой, не давая дышать, не давая говорить, не давая думать. — Димочка, прости меня, пожалуйста, прости... Я дура, это моя вина, я не хотела, я так не думала, я...

Он не говорил ничего. Он за эти три дня, пока сидел в стеклянном домике, пока крутил барабан и ждал смерти, понял главное. Да, она натворила эту беду, которая с ними случилась. Но и он был виноват. В том, что не пришёл в больницу. В том, что не смог простить себя. В том, что её ненависть была только отражением его собственной вины. И он простил её. Простил ещё там, в темноте, когда крутил этот чёртов барабан.

Он просто кружил её под дождём, кружил, не в силах остановиться, прижимая к себе так, как никогда никого не прижимал, чувствуя, как её тело дрожит, как её сердце бьётся в унисон с его сердцем, как слёзы смешиваются с дождём на её щеках, на его губах, на их общей боли, которая наконец-то отпускала.

Она взяла его лицо в ладони — холодное, мокрое, такое родное, такое любимое, такое выстраданное — и вгляделась в эти глаза, которые три дня смотрели пустотой, выжженной, мёртвой пустотой, и увидела там свет. Маленький, слабый, едва теплящийся, как свеча на ветру, но живой. Живой.

— Я люблю тебя, — прошептала она, и дождь уносил её слова, разбивая их о его губы, о его щёки, о его сердце. — Я всегда любила. И буду любить. Всегда.

Он поцеловал её. Жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами, всё, что копилось в нём эти три дня, эти бесконечные три дня, когда он ждал смерти, а она ждала его. Она отвечала, не разрывая объятий, вцепившись в его мокрые волосы, в его плечи, в его жизнь, которую чуть не отняла у себя, у него, у них обоих.